Жанр: Современная Проза » Джон Ирвинг » Человек воды (страница 37)


Глава 18

МАМАША НА ОДИН ДОЛГИЙ ДЕНЬ

На самом деле это началось накануне вечером со спора, в котором Бигги обвинила Меррилла в ребячестве, бегстве от действительности, шутовстве и прочих грехах, и сказала, что я способен окружить Меррилла ореолом героя лишь потому, что он давно исчез из моей жизни, — она решительно намекала, что настоящий Меррилл, во плоти и крови, отделался бы от меня в два счета, по крайней мере в данный момент моей жизни.

Я счел эти обвинения обидными и перешел в контратаку, объявив Меррилла храбрецом.

— Тоже мне храбрец! — фыркнула Бигги.

Она исходит из той предпосылки, что я, будучи сам далеко не храбрецом (трусом, на самом деле), вряд ли могу судить о чьей-либо храбрости вообще. В качестве примера моей трусости приводится то, что я якобы боюсь позвонить отцу и поговорить с ним начистоту о причинах лишения меня денежной поддержки.

Это заставляет меня опрометчиво пригрозить, что я готов позвонить старому хрену когда угодно — хоть сейчас, хотя в данный момент вокруг темная айовская ночь, и у меня есть смутные подозрения, что время для телефонного звонка не самое подходящее.

— Так ты позвонишь? — спрашивает Бигги. Ее внезапное восхищение пугает меня. Она не дает мне времени передумать и начинает листать справочник в поисках телефонного номера Огромной Кабаньей Головы.

— Но что я скажу? — сопротивляюсь я. Она начинает крутить диск.

— Ну например: «Я звонил узнать, доставили ли вам почту».

Продолжая набирать номер, Бигги хмурит брови.

— Или же: «Как вы поживаете? У вас там сейчас прилив или отлив?»

Бигги корчит гримасу и добавляет:

— Вот и слава богу, наконец мы все выясним…

— Да, по крайней мере, мы будем знать наверняка, — говорю я в трубку, и эти слова отдаются эхом, как если бы они были сказаны каким-то сверхъестественным оператором на другом конце провода. Телефон звонит и звонит, и я бросаю на Бигги взгляд, в котором она читает явное облегчение: «Ха! А его нет дома!» Но Бигги указывает на мои наручные часы. Там на востоке уже далеко за полночь! Я чувствую, как у меня сводит челюсти.

— Пусть знает, старый хрен, — безжалостно заявляет Бигги.

Далеко не походя на сонного, мой отец отрывисто отвечает на звонок.

— Доктор Трампер слушает, — говорит он. — Эдмунд Трампер. Кто это?

Бигги балансирует на одной ноге, словно ей нужно пи-пи. Я слышу, как тикают мои часы, затем мой отец говорит:

— Алло? Это доктор Трампер. У вас что-то случилось?

Фоном для его слов звучит бормотание матери:

— Из больницы, Эдмунд?

— Алло! — кричит в трубку мой отец. А моя мать шепчет:

— Тебе не кажется, что это мистер Бингхэм? О, Эдмунд, ты же знаешь, его сердце…

Продолжая раскачиваться, Бигги пристально смотрит на меня, ужасаясь испуганному выражению моего лица; она гневно хмурится.

— Мистер Бингхэм? — говорит мой отец. — Вам тяжело дышать?

Бигги топает ногой, давя в себе стон «затравленного животного.

— Постарайтесь дышать помедленней, мистер Бингхэм, и не вешайте трубку, — советует мой отец. — Я сейчас буду…

Суетясь где-то на заднем плане, моя мать произносит:

— Я в больницу за кислородом, Эдмунд…

— Мистер Бингхэм! — кричит в трубку мой отец, в то время как Бигги пинает плиту ногой, издавая стон досады. — Притяните колени к груди, мистер Бингхэм! И не пытайтесь говорить!

Я вешаю трубку.

Корчась, словно от смеха, Бигги стремительно проходит мимо меня в коридор, потом в спальню и хлопает дверью. Издаваемые ею свистящие звуки напоминают дыхание бедного мистера Бингхэма с его барахлящим сердцем.

Не замеченный ночным сторожем, я провожу ночь в алькове с диссертациями, хранящимися в айовской библиотеке, в одном из многих залов четвертого этажа, обычно заполненных потными студентами с бутылками колы у каждого. И в каждой бутылке, в мутной коричневой жидкости плавают сигаретные окурки. Даже из другого конца зала можно услышать, как они шипят, когда их бросают в бутылку.

Однажды, уже доводя диссертацию до полного завершения, Гарри Пете, выпускник Бруклина, штудировавший какой-то документ на сербохорватском, откинулся всем своим весом на спинку стула и вылетел из своей кабинки задом; отталкиваясь ногами все быстрее и быстрее, он просвистел мимо нас, мимо всего длинного ряда столов. В самом конце прохода четвертого этажа он врезался в стеклянную панель, разбив и стекло и голову, однако не вылетел на стоянку машин под окном, где бедный Гарри Пете наверняка уже видел себя распростертым на капоте чьей-нибудь тачки.

Но я никогда бы не сделал такого, Бигги.

В «Аксельте и Туннель» есть одна трогательная сцена, когда Аксельт одевается и вооружается, собираясь сразиться с постоянно воюющими Гретсами. Он прилаживает защитные накладки на колени, на плечи и почки и, как принято, прикрывает жестяным колпаком свое естество, в то время как несчастная Туннель умоляет возлюбленного не покидать ее. Следуя ритуалу, она срывает с себя одежды, распускает волосы, расстегивает ножные браслеты, обнажает запястья и высвобождается из корсета, пока Аксельт продолжает обвешиваться цепями и облачаться в железо. Аксельт пытается разъяснить ей смысл войны (del henskit af krig), но она не желает слушать. Тут к ним вламывается Старый Так, отец Аксельта. Старый Так тоже в полном боевом облачении, но застежку на его груди — или что-то в этом роде — заело, и он пришел, чтобы ему помогли. Разумеется, он смущен видом жены своего сына, обезумевшей и полуобнаженной, но, вспомнив

свою собственную молодость, он догадывается, о чем они спорят. Поэтому Старый Так пытается утешить обоих. Старческой рукой в шипастой перчатке он крепко шлепает по заду Туннель, вместе с тем давая Акссльту мудрый совет: «Det henskit af krig er tu overleve» (Смысл войны заключается в том, чтобы уцелеть в ней).

Это натолкнуло меня на мысль, что точно таков смысл получения PhD — и, вероятно, моей женитьбы. Такое сравнение глубоко потрясло меня тогда.

Проходя мимо стоянки машин, куда едва не вывалился бедный Гарри Пете, я украдкой слежу за юной Лидией Киндли, скрывающейся от меня в горбатом сине-зеленом «эдселе». На ней плотно обтягивающий фигуру костюм грушевого цвета с короткой юбкой, который делает ее старше.

— Привет! А у меня тут «эдсел»! — говорит она. И я думаю: «Ну, это уж слишком!»

Но ее бедра под юбкой внушают чувство безопасности, к тому же я знаком с ее коленями, поэтому они меня не пугают. Какое облегчение ошутить, как под моей головой поднимается и опадает ее нога, нащупывающая тормоз и акселератор.

— Куда мы едем? — спрашиваю я обреченно, слегка поворачиваясь на ее узких коленях.

— Увидите, — говорит она.

И я поднимаю глаза на ее грудь, слегка выступающую под тканью, потом выше — на подбородок; я замечаю, как она осторожно закусила нижнюю губу. Из выреза костюма выглядывает яркая ржаво-желтая блузка, из-за которой скулы Лидии выглядят загорелыми, цвета лютика. И я вспоминаю себя и Бигги на поле под монастырем в Катцельдорфе с бутылкой монастырского вина среди лютиков. Я прижимаю букетик лютиков к ее соскам, от этого они становятся ярко-оранжевыми, и она краснеет. Потом Бигги держит пучок над моим ярко освещенным солнцем членом. Кажется, от этого он становится абсолютно желтым.

— «Эдсел» не мой, — сообщает мне Лидия Киндли. — Это машина моего брата, но он сейчас служит.

Новая угроза поджидает меня, куда бы я ни повернулся. Здоровенный братишка Лидии Киндли, крутой парень из «синих беретов», является по мою душу с точно отработанными ударами в ключицу, чтобы обрушить на меня свою страшную месть за осквернение его сестрицы и его «эдсела».

— Куда мы едем? — спрашиваю я снова, чувствуя, как подпрыгивают под головой ее колени, что, по всей видимости, объясняется ухабистой дорогой. Я вижу, как в окне клубится пыль; я вижу плоское небо без единого облачка, без единой белой полоски самолетного следа.

— Увидите, — говорит она, и ее рука соскальзывает с руля, чтобы погладить мою щеку, источая чудесный невинный запах духов.

Затем — снова в яму и из нее; я почти уверен, что мы покинули пыльный ухабистый проселок, потому что за окнами нет больше пыли и колеса глубоко уходят в мягкую почву; иногда слышен звук, который в Айове может означать лишь одно — стерни или кабанью кость. Мы явно сменили направление, потому что солнце пригревает мои коленные чашечки под новым углом. Потом я слышу, как скользят шины, будто по мокрой траве. Я начинаю бояться, что мы застрянем где-нибудь у черта на рогах и что нам вместе с «эдселом» придется торчать всю ночь в каком-нибудь соевом болоте.

— Где над нами будут крякать одни лишь утки, — бормочу я, и Лидия слегка встревоженно смотрит вниз на меня.

— Однажды меня возил сюда один парень, — роняет она. — Иногда тут можно увидеть одного-двух охотников, но больше никого. Правда, мы всегда можем натолкнуться на машину охотника.

«Один парень, — думаю я, — интересно, была ли она уже осквернена?» Но она, словно угадав мои мысли, торопливо добавляет:

— Но он мне не понравился. Я сказала ему, чтобы он отвез меня обратно. Однако я запомнила, как мы сюда добирались. — Она на мгновение высовывает кончик языка, чтобы смочить уголки губ.

Потом — тень и спуск; почва становится более твердой и ухабистой; я слышу под колесами «эдсела» шуршание и улавливаю сосновый запах — в Айове это не редкость! Машина цепляет ветку, что заставляет меня подпрыгнуть и ткнуться носом в рулевое колесо.

Когда Лидия останавливается, мы оказываемся в густой заросли молодого сосняка, старого валежника, плосколистного папоротника и ноздреватого, наполовину вымерзшего мха. Вокруг грибы.

— Видишь, — говорит она, открывая дверь и спуская ноги на землю. Обнаружив, что там мокро и холодно, она застывает спиной ко мне, болтая ногами.

Мы на холме, покрытом неряшливой порослью деревьев и кустарников. Позади нас скошенная пшеница и соевые поля; впереди и довольно далеко внизу, видимо, Коральвиллское водохранилище, замерзшее по краям и покрытое зыбью посредине. Если бы я был охотником, то я бы устроил засаду здесь на холме, запрятался бы глубоко в папоротник и ждал бы ленивых уток, совершающих короткие перелеты от одного поля к другому в поисках пиши. Они низко спустились бы к земле, особенно самые жирные, отражая блестящую гладь воды своими брюшками.

Но тут я наклоняюсь через подлокотник «эдсела» и вытягиваю ноги прямо в маленький зад Лидии Киндли; на какое-то мгновение у меня создается впечатление, будто я выталкиваю ее из машины. Но я лишь дотронулся до ее спины, и она, обернувшись через плечо, заносит ноги обратно и захлопывает дверцу.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать