Жанр: Современная Проза » Джон Ирвинг » Человек воды (страница 38)


В багажнике одеяло и пиво, которое, по словам Лидии, купила выглядевшая постарше соседка по комнате. Кроме того, отличный сыр, теплый круглый хлеб и яблоки.

Перебравшись через спинку переднего сиденья, она разложила еду на заднем, и мы, накинув поверх себя одеяло, устроили что-то вроде уютной палатки. Маленький кусочек сыра прилип к голубой жилке на запястье Лидии Киндли, и она сняла его своим быстрым язычком, глядя, как я наблюдаю за ней; ее скрещенные ноги уставились коленями прямо в меня.

— У вас на локте хлеб, — прошептала мне Лидия, и я идиотски хихикнул.

Она убирает ноги и стряхивает одеяло, чтобы избавиться от крошек; я наблюдаю, как хлеб падает на пол; я вижу, как ее юбка задирается до самых бедер, когда она притягивает меня ближе к себе. На ней детская розовая комбинация с голубыми цветочками, напоминающая мне одеяльце в кроватке Кольма.

— Я думаю, что я люблю вас, — говорит она.

Но я отмечаю размеренность каждого слова, настолько хорошо продуманного, что я догадываюсь: она лишь упражняется в произношении. Словно догадавшись, что что-то не так, она поправляется:

— Мне кажется, что я уверена, что люблю вас. — Прижимая ко мне свою стройную ножку, она переносит вес на бедро и осторожно притягивает мою голову к себе. Мое сердце утыкается в ее колени.

На ее трусиках те же самые проклятые голубые цветочки. Ее цвета — детские; такие веселенькие милые вещички для «юных мисс».

Она снова изгибается и слабо притягивает меня за уши, сознавая, что я вижу ее цветочки.

— Вам не обязательно любить меня, — произносит она, и я снова слышу ту же размеренность упражнений. Я уверен, где-то в студенческой спальне Лидии Киндли лежат блокнотные листики с этими фразами, придуманными как варианты, перечеркнутыми, исправленными, возможно с примечаниями. Мне бы хотелось знать, какие ответы написаны за меня.

— Мистер Трампер, — говорит она, и я целую ее под краем юбки, чувствуя, как напрягаются слабые мускулы. Она притягивает мою голову к своей птичьей грудке; жакет расстегнут, блузка поверх прохладной кожи слегка помята.

— Vroognaven abthur, Gunnel milk, — цитирую я. Нижний древнескандинавский при таких обстоятельствах безопаснее всего.

Слегка вздрогнув, она садится прямо напротив меня, но даже такой горбатый «эдсел» не слишком удобен, и ей приходится долго изгибаться, прежде чем она освобождается от жакета. Мой охотничий пиджак повисает на ручке задней дверцы, Сидя к ней спиной, я ухитряюсь развязать ботинки, пока ее руки проходятся по пуговицам на моей рубашке. Повернувшись к ней, я обнаруживаю, что она уже расстегнула блузку и теперь стоит на коленях, прикрыв скрещенными руками лифчик; ее бьет мелкая дрожь, словно она разделась, чтобы искупаться в холодной реке.

Испытывая едва ли не облегчение, она застывает передо мной полуобнаженная, в ожидании объятий, ее юбка расстегнута, но лишь наполовину стянута с одного бедра. Ее влажные руки скользят по моим ребрам и цепляются за жалкую складку, слегка нависающую над моим ремнем.

— Я никогда еще… знаете, я никогда… — бормочет Лидия Киндли.

Роняя подбородок на ее острое плечико, я щекочу ей ухо усами.

— Чем занимается твой отец? — спрашиваю я и чувствую ее вздох, одновременно разочарования и облегчения.

— Он производит джутовую ткань, — отвечает она, ее пальцы нащупывают мои почки. А я думаю: «Он производит джутовую ткань! Все время? Заворачивается в нее, одевается в нее, спит на ней…»

— Вряд ли ему очень удобно, — бормочу я, но ее острая ключица вызывает онемение моей челюсти.

— Знаете, сумки, мешки для зерна… Представив себе здоровенного папашу Лидии Киндли, который поднимает стофунтовый джутовый мешок с луком и опускает его на мою спину, я вздрагиваю.

Лидия выпрямляется на коленях, отстраняется от меня, ее руки на бедрах — стягивают юбку; из-под цветастой комбинации выглядывает маленький округлый животик. Поскольку руки девушки заняты, я спускаю с ее плеч бретельки лифчика.

— Я такая худышка, — извиняющимся голоском бормочет она, в то время как я спускаю до колеи свои брюки.

Перекидывая ноги через переднее сиденье, я неуклюже задеваю пятками клаксон; в машине с опущенными окнами сигнал звучит так, будто он исходит от другой машины, и Лидия неожиданно прижимается ко мне, давая расстегнуть лифчик. На ярлычке надпись: «Белье для юных и хорошеньких». Истинная правда.

Я чувствую, как ее твердые грудки прижимаются ко мне, и стягиваю рубашку, замечая, что ширинка на моих боксерских трусах разошлась и девушка пристально смотрит прямо туда; она словно окаменела, но бедрами помогает мне стянуть с себя трусики. Под ними родинка и крошечный яркий треугольник, младенчески розовый и голубой.

— У вас такие тонкие соски, — произносит она, проводя по ним пальцами.

Я беру в ладонь ее маленькую округлую грудь — настоящие апельсины на ощупь, — у нее не менее твердые соски, чем упирающиеся в мою ногу суставы. Я медленно опрокидываю ее на спину, обводя всю быстрым взглядом — упругую, с выступающими ребрами, с бугорками грудей и слегка припудренной ложбинкой между ними. Затем она прижимает мою голову к этой ложбинке, и я чувствую, как от запаха пудры у меня напрягается низ живота. Этот запах напоминает мне детский шампунь Кольма, тот, что с надписью на этикетке: «Без слез!»

— Пожалуйста… — шепчет она. Пожалуйста что? Надеюсь, она не заставит меня самого принимать решение. По этой части у меня постоянно одни проблемы.

Целую ее осторожно, двигаясь вниз к пупку, замечая полоску от трусов, отпечатавшуюся на округлой выпуклости маленького живота. Меня беспокоит, что я не помню, когда и каким образом она

оказалась без трусов. Было ли это ее решение или мое? Мне это кажется слишком важным, чтобы я мог забыть. Мой жесткий подбородок покоится на этой границе. Я начинаю двигаться вниз, и она, ощутив первый поцелуй, плотно сжимает бедрами мою голову и дважды быстро и больно дергает меня за волосы. Но потом бедра расслабляются; я чувствую, как ее руки скользят по моей голове и сжимают мои уши, так что я слышу море в стереозвуке, или это Коральвиллское водохранилище вышло из берегов и превратило наш выступающий холм в остров, чтобы оставить нас на произвол судьбы под летающими в сумерках утками, в клубах удушливого пыльного запаха, поднимающегося с соевых полей, словно облака мельчайших частичек.

Одно мое ухо освобождено — теперь море шу-мит только с одной стороны, моно. Я замечаю, как рука Лидии падает на пол и теребит жакет. Что там в рукаве?

— Презерватив, — шепчет она. — Девушка из моей комнаты… у нее нашелся один.

Но я не могу всунуть руку в обшлаг ее жакета, и она вынуждена встряхнуть его, приговаривая:

— Там на талии потайной кармашек… — Для чего?

Ее груди расходятся: я вижу, как она закусила губу и как часто дышит. Потом она резко вздрагивает, и завернутый в фольгу презерватив скользит по ее животу к моему лбу; затем ребра опадают, и прелестная, маленькая округлость живота напряглась; по бедрам проходится дрожь. Краем глаза я замечаю, как ее свободная рука раскачивается, запястье расслаблено, в ладони зажат какой-то губчатый шарик, должно быть мякиш ржаного хлеба, вырванный от середины свежего батона. Ее бедра требовательно и плотно обхватывают мое лицо, затем мягко опадают на сиденье, и рука, сжимавшая хлебный мякиш, роняет его.

Я слышу, как рвется и хрустит фольга; интересно, она тоже слышит? Я кладу голову ей на грудь, чувствуя биение ее сердца. Ее локоть упирается в сиденье, кисть безвольно свисает к полу. Запястье согнуто под таким острым углом, что кажется сломанным, тонкие пальцы упали вниз, неподвижные; затянутое облаками солнце пригревает сквозь окно, еще достаточно яркое, чтобы его лучи отражались в кольце, подаренном ей в честь окончания школы, — оно ей великовато и криво сползает.

Я закрываю глаза в ложбинке между ее грудей, ощущая сладкий запах карамели. Но почему мне в голову лезут мысли о скотобойнях и всех юных девушках, изнасилованных во время войны?

Ее бедра мягко сжимают мое защищенное острие; помолчав, она спрашивает:

— Разве вы не хотите остального?

И моя слабая эрекция опадает, мое естество съеживается внутрь своей кожаной оболочки и прячется окончательно, когда Лидия Киндли расслабляет бедра.

— Пожалуйста… — снова тихо шепчет она. — Что-то не так?

Я медленно поднимаюсь, становясь на колени меж ее ног; я ощущаю, как ее пальцы цепляются за мои плечи сильнее; в широкой ложбинке между ее грудей пульсирует нежная голубая жилка. Словно лишившись чувств, она безвольно роняет руку, прикрывая пушистый треугольник внизу. Это место у «хорошенькой и юной» остается нетронутым — пока! Но для кого?

Я чувствую, как скатывается презерватив, а тем временем Лидия Киндли спускает ноги с сиденья и говорит:

— Я не просила вас любить меня. Я никогда не делала этого раньше, ни с кем другим, и мне все равно, что вы обо мне думаете… Разве вы этого не поняли? О господи!.. Черт, какой же наивной дурой я была…

Она сгибается пополам, как если бы у нее внезапно схватило живот, и зарывается лицом в колени, прядь волос касается края ее рта, и под этим знакомым мне углом между локтем и коленом, совсем близко — грудь, чересчур маленькая и идеальная, чтобы свисать вниз; она торчит, будто бы нарисованная, слишком совершенная, чтобы быть настоящей.

— Все это очень сложно, — пытаюсь объяснить я. — Никогда не нужно оставлять решение за мной.

Я нащупываю ручку дверцы и распахиваю ее, чтобы впустить внутрь оживляющий холодный воздух. Я стою, замерзший и голый, на скрипящем влажном мхе и слышу, как Лидия шурует в машине. Обернувшись, я едва уклоняюсь от своих ботинок — забравшись с ногами на заднее сиденье, она вышвыривает из машины мои пожитки. Не говоря ни слова, я подбираю каждую вещь, сворачиваю рубашку и прижимаю к груди. Не помня себя, Лидия бросает свои вещи с заднего сиденья на переднее, потом с переднего на заднее, и снова по кругу.

— Позволь мне, пожалуйста, отвезти тебя домой, — прошу я.

— Пожалуйста! — взвизгивает она; а через холм, словно брошенные в мою голову камни, низко летят утки, черные в наступивших сумерках; испуганные, они резко меняют курс, издав громкий крик при виде голого дурака, держащего над головой свои шмотки.

Теперь я наблюдаю, как Лидия, обнаженная, мечется в «эдселе». Она запирает все дверцы. Как есть нагишом, она садится за руль, упираясь восхитительными сосками прямо в клаксон. «Эдсел» дергается, изрытая из заржавевших труб густое облако серого газа. Я застываю на месте, не пытаясь даже шелохнуться, уверенный, что Лидия собирается переехать меня, но она дает задний ход. Остервенело крутя руль, она выскочила назад в ту самую колею, которая привела нас сюда. Разворачивая неуклюжий «эдсел», она дернулась вперед, и ее грудь, наконец, зашевелилась, как живая. Я опасаюсь за сохранность ее сосков на клаксоне.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать