Жанр: Исторические Приключения » Дороти Даннет » Игра шутов (страница 15)


Резчик поднял голову. Под тонкой тканью тюрбана его лицо казалось маленьким и сморщенным, как орех. Он не был еще стар, но за долгие годы солнце Индии так иссушило его кожу, что она стала похожа на сброшенную оболочку змеи; нос был крючковатый и грубый; лоб и щеку пересекал шрам, и от этого одна бровь поднималась неестественно высоко. Индиец окинул их безразличным взглядом и без единого слова вернулся к работе.

— Ты погляди только, погляди! — сказал Робин Стюарт, «который уже не чувствовал себя столь отстраненным от своего гостя. — Он и выпить не прочь. Абернаси! — Лучник наклонился над безмолвно застывшей фигурой. — Выпить — хорошо, да? — Робин сделал соответствующий жест. — Еще?

Толстые губы зашевелились среди густой бороды.

— Еще, — гортанно проговорил Абернаси, и Стюарт отошел.

Встрепанный, массивный, весь залитый вином, оллав так и остался сидеть на корточках, не сводя с резчика глаз.

Тут и резчик взглянул на него. Нож, острый, как бритва, все еще лежал у него в руке, но по-другому. На противоположной стене висела кожаная чернильница, а под ней стоял стол, на котором лежал белоснежный камзол Робина Стюарта.

Рука с ножом шевельнулась. Что-то сверкнуло, раздался свист, и клинок, описав в воздухе изящную дугу, проткнул пузатую бутылочку насквозь. Чернила полились тонкой струйкой, закапали на стол. Сцепив смуглые руки, не двигая ни единым мускулом, Абернаси снова застыл, не сводя с Тади черных глаз.

В руке у Тади тоже оказался нож, хотя и неясно было, откуда он взялся. Тади повернулся, задумчиво поигрывая ножом, и, улучив удобный момент, когда никто на него не смотрел, примерился и бросил. Он избрал себе цель потруднее, чем Абернаси. Нож полетел прямо к веревочке, на которой висела бутылка, и перерезал ее, так что сочащийся чернилами сосуд, не причинив никакого вреда, упал на пол, где и растеклась густая лужа. Черные глаза встретились с синими, и Лаймонд мягко сказал:

— Еще?

И тогда поднялся крик.

Первым раздался голос управляющего — хлопнула дверь, и его зычный призыв прогремел по переполненному подвалу. Повозка с бумагой подъехала к воротам Кошуаз и вот-вот окажется в городе. Стюарт, проталкиваясь назад, чтобы забрать Тади, минуты две наблюдал начавшееся столпотворение, в центре которого стоял Эриссон, распоряжавшийся приемкой нелегального груза. Потом лучник поспешно вывел Тади на улицу.

Но оллав, подвыпивший и веселый, тут же ускользнул от Стюарта и в единый миг взобрался на леса, окружавшие здание. Да, именно Тади Бой, слегка покачиваясь на шпице, не обращая внимания на сердитое шиканье лучника, стоящего внизу, издалека заметил, как под крышами улицы Жуиф блестят латные воротники, сверкают аркебузы и щетинятся пики.

Оллав и лучник подняли тревогу в доме Эриссона, как раз когда с севера прибыла повозка. Решетку подняли, двойное дно развинтили, и тюки проскользнули в подвал, пока городская стража находилась еще на расстоянии двух улиц. Подпрыгивая, как мячик, Тади Бой сбежал вниз, а когда Стюарт кое-как дотащился следом, голос оллава, полный бескорыстного рвения, уже вовсю звенел по подвалу. Предложения ирландца по поводу того, как избежать последствий неминуемой облавы, излагались заплетающимся языком и цветистым слогом, но были на редкость практичными.

Многие годы спустя в кружке Эриссона ходили рассказы об этой ночи: как, окружив весь дом, городской судья и его сержанты ворвались в подвал, но обнаружили там всего лишь шумную, малопристойную репетицию одного из фрагментов предстоящей церемонии — за монологом следовала шарада, за шарадой — пасквиль, а заправлял всем толстый черноволосый ирландец, представлявший Духа Франции: он, слегка раскачиваясь, свисал с потолка на блоках и шкивах, озирая публику, толпящуюся внизу.

А когда городская стража наконец нехотя удалилась, началась настоящая забава, ибо Духа Франции забыли спустить с небес на землю, и этот краснобай, вовсе не желая навек остаться в таком положении, схватил ручные меха и, громко декламируя, принялся поливать черным лаком кишащих внизу людей.

И вот сам Мишель Эриссон, полуголый, завернутый в простыню, задыхаясь от смеха, подпрыгнул и дернул за веревку, к которой был привязан крюк, и Тади Бой полетел вниз, перелетел через помост, под которым лежали печатные станки, через кипы бумаги, скрытые под декорацией, через кипы бумаги, составлявшие часть декорации, и приземлился в яму, полную размешанной глины. Стена вязкой белой жижи высотой в три фута поднялась с утробным чмоканьем, и ошметки ее, похожие на кишки с живодерни, посыпались на честную компанию.

То был словно сигнал свыше. Все, как один, вскочили на ноги. Среди невыразимо удушливых испарений, внезапно заполонивших подвал, кто-то бросил комок глины, потом еще и еще, потом глиняный комок со свинцовым шариком внутри уложил кого-то на пол. В ход пошли скамьи. Кто-то схватился за дельфийского прорицателя — бог покачнулся с царственным равнодушием и уткнул свой классический нос в медный котел. Разом, как атлеты, взявшие слишком тяжелую штангу, попадали и другие боги. Кто-то наткнулся на каменный локоть и разодрал испачканную в глине одежду; раздался вопль — и вот в великолепном, пьяном водовороте падающих друг на друга тел, в чаще дерущихся рук и разинутых глоток, среди криков злобного веселья кровь и чернила потекли ручьями.

Тади Боя, влажного, чистого, распевающего песенки, доставили в «Золотой крест» к трем часам утра.

Вряд ли нашлись

такие, кто не слышал, как он пришел. После нескончаемых прощаний хлопнула дверь, и с лестницы донеслось, поднимаясь все выше и выше, неровное, ликующее пение, то и дело прерываемое толчками и грохотом:

Лошадки, коровки, свинки -

Добрые все скотинки…

О'Лайам-Роу, дремавший у очага в приемной, тоже услышал и обратил к двери задумчивый взгляд голубых глаз.

Добрые скотинки…

Пчелки над цветочками гудят,

А скотинки в хлеву шумят.

Вот за это я Дерри люблю…

— Моя погибель пришла: единственный в Мире сборник баллад на спирту, — проговорил О'Лайам-Роу.

Вот за это я Дерри люблю…

Торжественное пение раздавалось уже совсем рядом с приемной. Еще один чудовищный толчок — и дверь широко распахнулась.

— А Дерри я люблю за тишину, чистоту и сонмы белых ангелов. Все еще не спишь? — Тади Бой Баллах прошел в комнату, запер дверь на ключ, бросил на стул запачканную мантию и показал себе в зеркало язык. — Боже мой, я весь полон кислым вином и коровьими ножками, а из белья можно делать ячменные лепешки. — Никакого акцента не оставалось и в помине: голос был приятный, звонкий, чистый, как колокольчик.

О'Лайам-Роу, который и сам философски относился к превратностям судьбы, имел все же совесть и сильно волновался с тех самых пор, как Лаймонда вызвали к вдовствующей королеве. Поэтому, когда принц обратился к своему блудному оллаву, в голосе его звучало раздражение:

— Это королева-мать Шотландии так развлекает своих гостей?

— О Боже, конечно нет. Вечер я провел совсем в другом месте. Играл в бумажные игры с твоим поклонником Робином Стюартом.

— В Ирландии, — заявил О'Лайам-Роу, — на этого парня надели бы юбки и послали доить коз. Он позорит свой пол… Значит, аудиенция у королевы была краткой? Оскудели ее поля, обезрыбели реки, скот не дает молока, а сады — плодов? Один только желудь вырос на дубе, да и тот ей не достался?

Лаймонд раздевался, проворно и методично. Под мокрой рубашкой топорщился накладной живот в кожаном чехле. Оллав отстегнул его с безмятежным видом, повертел в руках и положил возле очага.

— У нее свои заботы. Тебя они не касаются.

— Что она сказала? — спросил О'Лайам-Роу, вынужденный объясниться начистоту.

Лаймонд помолчал. В его черных волосах, влажных и вьющихся, у самых корней сверкала золотая полоса, и, если бы не краска, втертая в кожу, щетина на подбородке тоже была бы светлая. В глазах под нависшими веками таились искорки веселья и жизненной силы. У О'Лайам-Роу что-то смутно шевельнулось внутри. Если б только было можно, он бы взял свой вопрос назад.

— Что она сказала? «Я привела тебя в круг — прыгай, если можешь». Цитата, — сказал Лаймонд.

О'Лайам-Роу встал:

— Тогда, жизнь моя, тебе нужен другой хозяин. Нет ли где под рукой подходящего ирландца — сурового и воинственного, настоящего бунтовщика? Скажем, молодой Джералд из Килдара, но он в Риме, и, пожалуй, у него деньжонок не хватит нанять оллава. Или вот Кормак О'Коннор. Его отец заточен в лондонском Тауэре, и Кормаку ох как не терпится выгнать англичан из Ирландии, так что король Генрих непременно пригласит его ко двору и приблизит к себе — тут и для оллава местечко найдется. Тебе нужно только взять другое имя да волосы перекрасить — ну хоть в розовый цвет.

Лаймонд посмотрел на него и взял полотенце.

— Хочешь, побьемся об заклад, что я войду в королевское окружение как Тади Бой Баллах?

— До среды? — непринужденно осведомился О'Лайам-Роу. В голосе его звучал сарказм.

— Или четверга. — Ниже ключицы тело у Лаймонда было неожиданно смуглое, фигура мускулистая, ладная, несмотря на полосы шрамов. Он добавил, глядя поверх полотенца: — Если я закреплюсь при дворе, ты останешься?

Веснушчатое лицо О'Лайам-Роу просияло при одной этой мысли.

— Как твой оллав? Не искушай меня.

Лаймонд завернулся в простыню и обхватил руками колени, устремив взгляд на тлеющие угли очага. На этот раз он крепко призадумался.

— Нет, как О'Лайам-Роу. Эта нелепица рано или поздно разъяснится. И после того, как ты имел удовольствие разнести его королевское величество в пух и прах, разве не было бы приятно провести зиму за его счет?

— Вот оно что! Твоя старушка королева приложила к этому руку, — сказал О'Лайам-Роу. — Нелепица должна разъясниться, а? И Фрэнсису Кроуфорду из Лаймонда нужен поручитель — так пусть же этот неуклюжий ирландский болван спрячет подальше свою нелепую гордость! Так, что ли?

Лаймонд не был пьян. Но хотя весь вечер он не столько пил, сколько притворялся, справиться с О'Лайам-Роу в таком его настроении можно было лишь совершенно на свежую голову. Фрэнсис Кроуфорд это понимал, поэтому сказал только:

— Играл бы ты лучше в мяч на Тирнан-ог, дорогой мой, если хочешь дожить до тридцати пяти. Королева-мать ради нас с тобой и пальцем не пошевелит, да и я не уверен, что стану ради нее расшибаться в лепешку. Я просто тебе предложил побиться об заклад, но если тебе надоела Франция или я надоел, то в четверг ты спокойно отправишься домой.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать