Жанр: Исторические Приключения » Дороти Даннет » Игра шутов (страница 26)


— Может быть, это не один человек, — сказала Маргарет с неожиданной резкостью, — а целая нация.

Лаймонд улыбнулся:

— Такой вывод напрашивается, не правда ли? Вдохновительницей обоих заговоров — и против ирландцев, и против шотландцев — должна была бы быть Англия, и я решил подобраться к Мейсону, чтобы прощупать почву. Но слишком явственно его горячее стремление привлечь О'Лайам-Роу на свою сторону — да и всякий может сказать, что живой принц Барроу куда полезнее для Англии, чем мертвый. Значит, перед нами — восхитительная неразбериха, и одно в ней хорошо, а другое — плохо. Если снова состоится покушение на Марию, расследовать его будет трудно, потому что оно не будет явным: до сих пор всякая попытка убить девочку была обставлена как несчастный случай. С другой стороны, О'Лайам-Роу остается, и это может сослужить нам службу. Кто-нибудь обязательно попытается снова убить его.

Лаймонд говорил вполне серьезно, однако Маргарет уловила блеск в его глазах и рассмеялась, но сразу же овладела собой.

— Но вы уверены, что О'Лайам-Роу решит остаться во Франции? Не сочтет ли он это чересчур унизительным? Вы будете при дворе, а он — в тени, на обочине.

— Чтобы ощутить унижение, нужна некоторая сила духа, — сухо заметил Лаймонд. — О'Лайам-Роу останется.

Маргарет встала и наконец направилась к двери, от усталости ничего не видя перед собой. Лаймонд взял на себя обязательство помочь королеве. Это она может с благодарностью сообщить Тому перед его отъездом, вдовствующей королеве, своей матери и всему тому узкому кругу доверенных лиц, с которыми Лаймонд будет отныне сотрудничать. Он тоже встал, не закончив фразы; лицо его осунулось от изнеможения.

Маргарет Эрскин сказала внезапно:

— Я нечасто цитирую Тома, но ведь и его грубый здравый смысл может оказаться полезен. Он полагает, что с вашей стороны было безумием связаться с О'Лайам-Роу. Принц, конечно, остроумный человек, но он ленив и сумасброден, и в придачу ему нельзя доверять. Он настолько безобидный, говорит Том, что в один прекрасный день возьмет и убьет вас.

— Ерунда, — отозвался Лаймонд. — Почему, спрашивается, я должен терпеть моральное вымогательство, пока О'Лайам-Роу разгуливает на свободе, без всяких оков? Он человек образованный. У него есть голова на плечах. Нужно только научить его воспользоваться всем этим. Я упою его пальмовым вином власти, — заключил Лаймонд стремительно, — и он свалится с дерева.

Часть II

ОПАСНОЕ ЖОНГЛИРОВАНИЕ

Тот не подсуден, кто жонглирует тупыми дротиками или круглыми шарами. Кто занимается опасным жонглированием и причиняет кому-либо повреждения, на того налагается пеня за игру не по правилам. Опасное жонглирование — это такое жонглирование, при котором применяются остро отточенные предметы.

Глава 1

ОТ РУАНА ДО СЕН-ЖЕРМЕНА: НЕИСТРЕБИМЫЙ ТРУТЕНЬ

Судьям непросто принять решение касательно пчел, которые поселились в дуплах деревьев, принадлежащих благородному господину: из уважения к оному дерево срубить можно не всегда.

Новости об ошеломляющем успехе Тади Боя его хозяин получил на следующее утро, через Робина Стюарта, который поднялся ни свет ни заря специально для этого. Слушая его, О'Лайам-Роу знай себе почесывал свою всклокоченную, всю в перьях золотистую голову.

Новость явно порадовала его:

— О, парень замечательный, таких больше нет. И где теперь ваши жемчуга, ваши речи попугайские? Имей только голову на плечах — и тебя оценят по достоинству.

— Послушайте: на них же нельзя полагаться. Вспомните, как с вами обошлись тогда, на площадке для игры в мяч. А теперь они думают, что вы будете здесь сидеть да молча переживать, пока наш маленький бравый толстячок расхаживает под ручку с герцогами, — выпалил Робин Стюарт, который бывал тактичным не чаще, чем О'Лайам-Роу — хорошо одетым.

Ирландец зевнул, смачно хрустнув челюстью.

— Если Тади Бою, мой дорогой, приспичило целоваться с принцессами, для О'Лайам-Роу тут обиды нет.

— Значит, вы будете разъезжать по Франции, уцепившись за полы его халата, да сидеть перед закрытыми дверьми? Теперь они без Тади обойтись не смогут, как без лекарства. Я и раньше видел, как такой стих на них находил.

— Я тебе охотно верю. До тех пор пока мы вернемся в Ирландию, они измотают Тади Боя так, что от него останется одна тень. Ну, а мне-то что? Я себе найду другое развлечение.

Спорить с принцем Барроу было все равно, что биться лбом о стену. Робин Стюарт отступился.

День для О'Лайам-Роу выдался хлопотный. Следующим явился д'Обиньи: он принес почтительное послание короля, в котором тот просил принца Барроу разрешить его одаренному оллаву Тади Баллаху сопровождать двор в Блуа. Ни словом не упоминалась предполагаемая депортация О'Лайам-Роу — напротив, в письме упоминалось, и лорд д'Обиньи подтвердил это, что его милость всегда будет к услугам принца и что по пути следования на юг ему не придется беспокоиться о пошлинных сборах, пище, фураже и ночлеге. О'Лайам-Роу пришел в восторг:

— Dhia! Меня обхаживают, как снисходительного супруга.

Вместе с д'Обиньи пришла маленькая, рыжеволосая, хорошенькая женщина, которую О'Лайам-Роу встретил в Руане, возле кита. Дженни Флеминг воспользовалась первым подходящим предлогом, чтобы поближе познакомиться с ним.

Принца Барроу в очень малой степени интересовали дела Лаймонда, но своенравное, нарочитое любопытство он мог с легкостью распознать. Дженни и д'Обиньи, казалось, хорошо ладили: ведь он, в конце концов, тоже происходил из королевского рода Стюартов: они с леди Флеминг имели общих предков. Ее живость и грация вполне сочетались с тем поверхностным блеском, каким отличались манеры ее спутника. Речи его, льстивые и забавные, лились свободно; голос сделался мягким и сочным. Слушая его, можно было догадаться, какое впечатление произвел этот вельможа на неотесанного мальчика, который впоследствии сделался королем.

О'Лайам-Роу позабавил даму парой сумасбродных выходок в ирландском вкусе, позволил ей над собой поиздеваться и между делом в разговоре с д'Обиньи подал две-три такие реплики, которые своим серьезным достоинством изумили обоих собеседников. В самом деле: тень замешательства мелькнула в лице д'Обиньи, и, обращаясь к леди Флеминг, он даже изменил своей обычной вежливости.

Она как раз говорила о Шотландии, но, уловив перемену в тоне его милости, обратила на него свои светлые глаза:

— Джон, если тебе так хочется поскорее уйти, можешь подождать внизу.

И, к тихому изумлению О'Лайам-Роу, обиженный лорд д'Обиньи покинул комнату. Когда он с излишней решительностью захлопнул за собой дверь, торжествующая Дженни повернулась к ирландцу:

— А теперь

скажите: как вы собираетесь поступить с нашим ненаглядным?

Она, нарушив все запреты, пришла поговорить о Лаймонде. О'Лайам-Роу, откровенно забавляясь, взял в руки ее подбитый мехом плащ и сказал:

— Вы про Тади Боя? Года не пройдет, как он рассыплется в труху, если будет так суетиться, но пока что ирландец из него неплохой.

— А что ж тогда такое плохой ирландец? Сегодня утром он явился ко мне в спальню и прочел нотацию… — Она осеклась: не в правилах Дженни было разрушать свой собственный очаровательный образ.

Законы этикета ничего не значили для О'Лайам-Роу. Он набросил плащ на прямые плечи леди Флеминг и разгладил ткань, явно собираясь прощаться.

— Тади, конечно, парень чудной, но женщины его любят.

Дженни должна была понять, что никаких откровенных излияний не последует. О'Лайам-Роу все это просто не занимало.

У двери она задержалась.

— Не говорите ему, что я приходила. Иначе он опять явится читать мораль.

О'Лайам-Роу, который знал о Лаймонде несколько больше, чем она ожидала, отметил, что леди Флеминг время от времени задумывается все же над последствиями своих поступков.

— Мне и не придется ничего говорить, — возразил он. — Еще до захода солнца весь двор будет знать об этом.

О'Лайам-Роу был прав. Том Эрскин один из первых услышал о визите Дженни, и эта новость только усилила тревогу, которую он и без того испытывал по поводу Тади Боя и его безопасности. Том поколебался немного, но с минуты на минуту ему уже нужно было отправляться с посольством в Аугсбург. Завершив все визиты, официальные и дружеские, он отпустил своих приближенных и проскользнул, никем не замеченный, в комнату, где Тади Бой, гость французской короны, провел беспокойную ночь.

Успев уже, к своей досаде, принять коннетабля, почетную фрейлину мадам де Валантинуа и пажа королевы, Лаймонд среди застывших руин нетронутого завтрака готовился отбыть в «Золотой крест», где они с О'Лайам-Роу должны были оставаться вплоть до отъезда двора. Когда дверь открылась, он поднял голову.

— Sacre chat d'ltalie! [18] — воскликнул Фрэнсис Кроуфорд. — Жена, женина мамаша и теперь сам супруг. Скоро все шотландские кланы со своими волынками соберутся на коврике у двери. Вы, кажется, предполагали держать дело в секрете?

Эрскин мог склониться перед превосходящей силой ума, но грубостей сносить не намеревался.

— К Дженни, я так понял, ходили вы.

— Дорогой Томас, — сказал Лаймонд, — любой мужчина может навещать леди Флеминг, не рискуя навлечь на себя чье-либо усиленное внимание. К несчастью, она составила превратное мнение о ночных событиях или об отсутствии таковых и успела, подозреваю я, нажаловаться О'Лайам-Роу. Почтенную матушку вашей супруги следовало бы привязать к спине вакханки и как следует отхлестать кнутом.

Эрскин произнес резким тоном:

— Я только что был на прощальной аудиенции у короля. Это д'Обиньи привел Дженни к О'Лайам-Роу.

— Почему он?

— Они хорошо ладят.

— Ну так следует их разлучить. Скажите ей, что это — кровосмешение. И пусть она держится подальше также и от О'Лайам-Роу. Тем более, что там ей все равно не светит. О'Лайам-Роу может оторвать ножку от жареного голубя, разрезать фазана, распотрошить фаршированного кролика, но я более чем уверен, что раздеть женщину он…

— Особенно если учесть, что он знает, кто такая Дженни, и восхищается вашим целомудрием куда более, нежели она сама. Все это глупости. Вы говорите так, словно она какая-нибудь шлюха с Пон-Трункат. Не бойтесь: мы не будем сообщаться с вами больше, чем того потребует необходимость. Но помните, что и вы взяли на себя некоторые обязательства.

— О да, — отозвался Лаймонд. — Этой ночью Маргарет хорошо потрудилась: вы можете гордиться ею. Полагаю, если бы наши покойные друзья и возлюбленные могли нас видеть, они бы нами тоже гордились. Маргарет, кажется, думает, что даже Кристиан…

Выражение, появившееся на лице Эрскина, остановило его. На мгновение глаза их встретились; потом Лаймонд отвернулся, презрительно скривив губы.

— Ну хорошо. Вы уезжаете в Брюссель, потом в Аугсбург, а Маргарет остается. И когда же вы вернетесь?

— После Рождества. А затем поеду домой через Англию. Тем временем маленькая королева, насколько это зависит от нас, будет жить с матерью, а не с детьми Генриха. Все предложенные вами меры предосторожности будут приняты. Мы установим постоянное наблюдение за тем, что она ест, и за тем, что она делает; день и ночь с нее не будут спускать глаз. Но мы не сможем обеспечить полной безопасности, потому что наших стараний никто не должен заметить. Не дай Бог, возникнет подозрение, будто мы сомневаемся в том, что французская сторона способна обеспечить должную охрану. Но мы сделаем все, что в наших силах. А вы должны наблюдать за окружением короля.

Лаймонд ничего не ответил. Он кончил собирать свои скудные пожитки и теперь стоял у двери, явно ожидая, когда гость уйдет. Эрскин спросил себя, знает ли он, что ему предстоит, и сказал:

— Бог ведает, сколько времени пройдет, пока вы доберетесь до Блуа. Вы поплывете вверх по реке, останавливаясь во всех замках и дворцах, и в каждом пробудете ровно столько, сколько потребуется, чтобы истребить всю дичь в окрестных лесах. В этой сумасшедшей стране нет ничего важнее охоты. За отцом Генриха всегда таскалось тысяч пятнадцать народу, с постелями, гардеробами и мебелью; государственные бумаги подписывались в седле, и герольды попарно бежали за свитой, надеясь на аудиенцию. Двор никогда не оставался на одном месте больше двух недель, разве что шла война — и все послы в Европе возненавидели охоту на всю оставшуюся жизнь.

Томас многое мог бы еще сказать по этому поводу, но что-то в поведении Лаймонда заставило его прерваться.

— Ах да: вы, конечно, хорошо знаете Францию.

— Однажды, — заявил Лаймонд, — когда мне некуда было девать деньги, я часть из них вложил в французскую землю. Мне принадлежит Севиньи.

Никлас Эрплгарт из Севиньи приходился Томасу Эрскину другом, и он осведомился осторожно:

— Но Ник?..

— Ник — мой арендатор. — Лаймонд явно не желал больше говорить на эту тему. — Но как же королева-мать сможет без вас успешно произвести свой государственный переворот?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать