Жанр: Исторические Приключения » Дороти Даннет » Игра шутов (страница 9)


— Боже мой, — изрек Тади Бой Баллах, когда придворный посланец с поклонами удалился, и прилег на кровать, выставив круглый животик.

До прихода гонца они довольно бурно обсуждали вопрос о том, что предпринять относительно человека с одной пяткой: О'Лайам-Роу признавал, что без доказательств они не смогут выдвинуть обвинение, но решил, что можно попросить Пайдара Доули время от времени присматривать за увечным Ионой и его китом. Теперь же Тади Баллах сказал:

— Боже мой, да иди ты так, как есть, в этой шафрановой сбруе и свиной коже. Хорош ты будешь в гетрах, с ракеткой, гоняясь за маленьким мячиком!

Солнце, яркое для осени, озаряло волосы О'Лайам-Роу, который стоял у окна приемной и глядел вниз на улицу. Там двигались головы, непокрытые и под капюшонами, вот колыхнулось красное перо на мужской шляпе, сверкнул шелк, затем мелькнули белая кисея и синий бархат высокого женского убора, а следом — плащ слуги. Проехала тележка, нагруженная бочонками с пивом; служанка с промокшим подолом прошла от фонтана с ведром в руке. Наконец какой-то мужчина остановился у дома напротив и прислонился к дверному косяку, поглаживая черную бороду.

— Не робей, Тади Бой. Разве не приходилось мне в хлеву на лету прихлопывать овода? Значит, смогу стукнуть и по этой бирюльке для взрослых ребят. Однако ж странный, басурманский способ приветствовать гостя.

— Он оказывает тебе честь, приглашая на дружескую встречу до формального приема, — принялся терпеливо разъяснять секретарь. — Оденься возможно аккуратнее, для нашего общего блага, и да преисполнятся уста твои лести, как соты — меда.

— Погляди-ка сюда, — сказал О'Лайам-Роу вместо ответа.

Бородач, стоявший на улице, пошевелился. Он снял широкополую шляпу без всяких украшений, почесал в голове, покрытой густыми черными волосами, и обвел крыши рассеянным взглядом. Солнце, пробивающееся сквозь печные трубы, осветило матовую белую кожу, прямой нос и черные дуги бровей. На бородаче был короткий белый плащ простого покроя; из-под него виднелись длинные черные рукава камзола и колет из грубой ткани, однако вся фигура — высокая, с тяжелыми плечами, — казалась смутно знакомой. Неумело выполненные портреты этого человека висели повсюду, и червонцы с его изображением звенели в кошельках у обоих ирландцев.

— Король, — проговорил Тади Бой. — Нет, не может быть.

— Тогда это его двойник, — заверил О'Лайам-Роу.

Они замолчали. Потом Тади Бой издал певучий, мурлыкающий звук.

— Вот оно что, — сказал он. — Ну разумеется. Это жуткое представление в среду, с которым они все так носятся. Кажется, к шествию готовят колесницу с актерами, изображающими короля и все его семейство?

Он был прав. Если присмотреться, можно было заметить, что некоторое, весьма поверхностное сходство подчеркивалось прической и формой бороды: перед ними стоял актер, вживающийся в образ. О'Лайам-Роу вдруг разозлился:

— Опасная забава выставлять двух королей в этой стране дураков.

Если брюнет, прохлаждавшийся в.. дверном проеме, и пытался разыгрывать из себя короля, то очень скоро ему пришлось оставить эту затею. Из-за угла выбежала девочка лет семи и, горько плача, бросилась к отцу. Сверху не было слышно, что она говорила, но бородач быстро надел шляпу, наклонился и встряхнул девчонку, а поскольку душераздирающие вопли не прекращались, схватил ее за руку и поволок прочь. Вид у него при этом был, как у всякого отца, которого прилюдно позорят невоспитанные отпрыски. От давешней королевской осанки не осталось и следа.

— Тади Бой, ты прав, — сказал О'Лайам-Роу. — Думаю, я все же не зря тебя нанял, хоть ты и дорого мне обходишься. Пойди вниз, пропусти стаканчик с Пайдаром, а я пока прикину, в чем мне идти играть с этими проклятыми кровопийцами в золотых кружевах, чтоб они провалились. Он, кстати, хорош?

— Кто?

— Кюроль Генрих. Он хорошо играет в мяч?

— Так себе. Но он все равно лучший спортсмен в королевстве и его окрестностях, — съязвил Тади Бой и отправился восвояси.

О'Лайам-Роу постарался привести себя в порядок. С тех пор как принц Барроу покинул Слив-Блум, никто еще не видывал его таким чистым. Отказавшись от шафрановой туники, он велел купить чулки и короткие штаны, тонкую рубашку и колет яркого цвета, который пришелся ему почти впору. Все это притащил Тади Бой на своем горбу. Решив не тратиться на туфли, принц обул свои старые короткие сапоги, проследив, однако, чтобы их хорошенько вычистили; зато приобрел маленькую шляпу с пером, которая плотно сидела на тщательно расчесанных золотистых волосах. Только неподстриженная, причудливо развевающаяся борода указывала на то, что под шелками и тонким полотном скрывается мятежный дух.

Когда задвижка на двери загрохотала, он подумал, что пришел Баллах. Беззвучно ругаясь, зажав шляпу под мышкой и повесив плащ на руку, О'Лайам-Роу ринулся к двери. Он опаздывал: люди короля, приехавшие за ним, давно уже ждали внизу.

Но на пороге стояла Уна О'Дуайер.

О'Лайам-Роу молча застыл, не выпуская задвижки. Гостья первая выказала изумление: ее смуглые щеки покрыл неожиданный румянец, ясные, чистые глаза заблестели. Она сказала:

— Вы сегодня на удивление великолепны. Я и так чувствую себя продажной девкой — неужели надобно, чтобы все видели, как мы стоим рядом на пороге? Пропустите меня.

Она пришла одна — вещь неслыханная для порядочной молодой женщины. О'Лайам-Роу закрыл дверь, и Уна вошла в комнату. Он, однако, не последовал за ней и не сказал ничего, пока девушка не повернулась к нему.

— У меня нет привычки

ходить одной к мужчинам, — сказала она.

— Не такая уж скверная привычка, — отозвался он. — Такую привычку не грех завести, если, конечно, ограничиться кем-нибудь одним.

О'Лайам-Роу сразу понял, что попал впросак. Уна сжала губы, все тело ее напряглось — казалось, она вот-вот ударит нахала. Удара не последовало, но О'Лайам-Роу почувствовал, что всякие человеческие отношения между ними прекратились, и встреча сразу же приобрела чисто деловой характер.

— Я только что из Бонн-Нувель. Одна знакомая моей тетушки состоит в свите королевы. Меня просили кое-что вам передать.

— Правда? — О'Лайам-Рау не предложил Уне сесть.

Они были примерно одного роста, но на этом сходство заканчивалось: тяжелые пряди под ее капюшоном сверкали, как черный лак, у принца же волосы были тонкие, светлые, с заметной рыжиной. Уна поглядела ему прямо в глаза, и ее небольшие полные губы искривились.

— Праздные щеголи, стая пересмешников: вечно ищут себе новую жертву.

Тогда он понял. Чуть расслабившись, прислонившись к деревянным крашеным панелям, он устремил на девушку внимательные голубые глаза.

— Ну так пусть себе смеются, дорогуша: пусть адамово яблоко ходит у них в горле ходуном, как пуля в сербатане. Я не обидчив.

Ее густые шелковистые брови не дрогнули.

— И все же вы потратились на обновы, а?

— Да, — спокойно признал О'Лайам-Роу. — Это было ошибкой. Полагаю, мне следует снова надеть шафрановый наряд. Нет ли у вас знакомого страуса, которому нужно хвостовое перо?

Она даже не взглянула на роскошную шляпу.

— Меня, О'Лайам-Роу, все это нисколько не касается. Я только пришла сказать вам, что молодые щеголи при дворе решили посмеяться над вами. Это приглашение — не от короля.

Он усмехнулся в шелковистые усы.

— А от двойника-актера?

— Откуда вы знаете?

О'Лайам-Роу отвел свои большие глаза от ее лица и указал на окно.

— Он довольно долго торчал тут и рассматривал нас. Бородатый, с черными волосами.

Уна О'Дуайер сказала сухо:

— Да, похоже, что так. Придворные весельчаки подрядили актера, который собирается играть короля в среду, во время процессии. Молва о вашей персоне летит впереди вас от самого Дьепа. Они рассчитывают свести вас с поддельным королем и выставить на посмешище.

Он возразил, ничуть не смутившись:

— Опасная шалость. Разве допустимо так обращаться с гостем настоящего короля?

— Да хватит ли у вас смелости пожаловаться королю? — нетерпеливо воскликнула она. — У вас-то, может, и хватит, но они так не думают. Они полагают, что, поскольку с Англией заключен мир, а с императором отношения снова прохладные, Франция уже не так стремится прибрать Ирландию к рукам; и кого обеспокоит, если какой-то князек, оскорбленный в лучших чувствах, на первой же галере уберется домой?

— Меня уже так и подмывает, — заметил О'Лайам-Роу.

Еще какое-то мгновение Уна пристально смотрела на него, потом своими крепкими мальчишескими руками низко надвинула на лицо зеленый капюшон из грубого сукна.

— Вот все, что я хотела вам сказать. И я надеюсь, — добавила она язвительно, — что ваша философия не оставит вас в тяжелую минуту.

— Не беспокойтесь, — сказал принц Барроу. Тень его, резкая в полуденном свете, легла к ее ногам. — С волками жить, по-волчьи выть. Пусть попробуют. А Тади Бой — он тоже должен вместе со мной оказаться в дураках?

— Нет. Он ведь говорит по-французски. Подшутить решили только над вами. Мне жаль, — неожиданно сказала Уна О'Дуайер, глядя ему прямо в лицо своими ясными серыми глазами. — Не так-то приятно получать от женщины такие новости.

— Да уж, — раздумчиво проговорил О'Лайам-Роу. — Не так-то приятно. Где-то во мне осталось еще самолюбие. Но на вашу долю выпало нелегкое поручение, так что спасибо огромное и вам, и госпоже Бойл. — О'Лайам-Роу открыл дверь и пропустил девушку: его овальное заросшее лицо ничуть не утратило своего обычного добродушия. — Но да простит мне Бог: у нас в Слив-Блуме тоже любят позабавиться, — добавил Филим О'Лайам-Роу.

Через час, в шафрановом наряде, гетрах и фризовом плаще, Филим О'Лайам-Роу, принц Барроу вступил в аббатство Бонн-Нувель, королевскую резиденцию — и над его лохматой, как у домового, головой нависла грозная туча французской espieglerie [8].

Двор, к которому он направлялся, был молодым и не утратил гибкости: свежая кровь струилась по его венам. Генриху, самодержавному повелителю девятнадцати миллионов французов, едва исполнился тридцать один год, а из десяти Гизов, которые держали в своих руках все управление страной, старшей, шотландской королеве-матери, было всего тридцать пять. Отсюда следовало, что придворные в большинстве своем тоже были молоды. Представители старшего поколения еще помнили времена предшественника Генриха, Франциска I, обаятельного развратника, Цезаря, чьим девизом был подсолнух. Он не испытывал большой любви к своим задумчивым, угрюмым, полусонным детям и без долгих размышлений послал двоих сыновей вместо себя в тюрьму, в Педрасу, когда в битве при Павии проиграл итальянскую кампанию и попал в плен.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать