Жанр: Детектив » Элла Никольская » Мелодия для сопрано и баритона (Русский десант на Майорку - 1) (страница 13)


Вот тогда мы и подружились. Зина сразу приняла все как есть: не завидовала, не оттирала меня от матери, полюбила наш дом - тогда ещё просто комнату в бараке, это уж потом дедушка Хельмут взялся строиться...

По пути в Москву, в поезде, я как колоду карт перебирала прошлое, так и эдак раскидывала - да, я избранница и ею останусь, несмотря ни на что. И теперь, бродя по утренним московским улицам, когда Руди выпроводил меня из квартиры, чтобы, сохрани Бог, мне не столкнуться с Вилли, вся сжавшись от одиночества, я твердила про себя все то же: избранница, избранница, и все закончится хорошо...

Ангел-хранитель привел меня к доске объявлений - "требуется машинистка". Подобных объявлений много, стало быть, можно попытаться, случалось мне двумя пальцами печатать какие-то справки на детдомовской разбитой машинке... Старшая машинистка, посмотрев, как неумело я тыкаю клавиши, сказала со вздохом: ладно, научишься, не боги горшки обжигают - и отправила в отдел кадров. Поморщилась пожилая кадровичка: московской прописки нет, оформлю временно, на два месяца, на время летних отпусков но под конец смягчилась, даже позвонила своей знакомой, которая сдает комнату в подмосковном поселке: полчаса электричкой, на метро минут двадцать, ничего особенного, в Москве и дальше ездят с работы - на работу...

Вот и выпали мне козыри: и работа есть, и жилье... Все временное, зыбкое, непостоянное - а что постоянного было раньше? По краю ходили, по лезвию...

Не могу точно вспомнить, сколько времени прошло с того дня до другого, изменившего и эту мою новую, ещё не устоявшуюся жизнь. Неделя, не больше. В машбюро зашел темноволосый сухощавый человек с седой прядью, эта седая прядь заметно его отличала, красила, а то, может, я бы и внимания на него не обратила: не интересовали меня мужчины старше тридцати, а этому на вид все сорок. Но остальные, пока он разговаривал со старшей, как-то приосанивались, переглядывались - словом, всеобщее оживление. Бросил взгляд в мою сторону, пожал недовольно плечами и ушел. К концу дня явился снова по распоряжению старшей я должна отпечатать ему срочно три страницы. Кое-как я ответственное задание выполнила, отпечатала с грехом пополам. Он проявил терпение и попытался мне заплатить - за такую-то неумелую работу. Я денег не взяла и сразу пожалела - не из-за денег, а получилось неловко. И он это почувствовал, пригласил поужинать в маленьком ресторане по соседству. Я была голодна, до дому добираться долго, хозяйка не приветствует мое пребывание на кухне... Я согласилась...

На дверях красовалась табличка "Мест нет", но мой работодатель умело договорился со швейцаром, нас проводили в зал и тут я увидела Руди - бывает же такая удача! А я-то размышляла, как дать ему знать о себе. На Патриарших телефона не было, а зайти я боялась: вдруг Вилли ещё в Москве.

Он тоже сразу меня заметил - музыканты как раз отдыхали, курили прямо на подиуме. Официант вместе с меню незаметно передал мне записку, я прочитала её в туалете: "Что за шутки, Грета?", написала на обороте: "Случайно, позвони" - и номер телефона машбюро. Сунула в руку тому же официанту, уткнувшийся в меню спутник ничего не заметил. А Руди - тоже мне забавник - выждал время и подошел со своей гитарой, встал над нашим столиком, изогнулся весь, заиграл и спел к тому же по-немецки: "Ich weis nicht was soll es bedeuten...". Он крепко уже был пьян.

Всеволоду Павловичу - так звали моего спутника - все это не понравилось, я же почувствовала себя на седьмом небе. Надо же - встретить единственного человека, которого так надо было увидеть и так хотелось, как чудесно! Я выпила вина, и напряжение, в котором я пребывала все последние дни, отпустило, покинуло меня. Наспех отделавшись от своего спутника, я поспешила на электричку. Временное мое пристанище показалось желанным домом: сегодня я усну, а то все не спалось, страх мешал, и тревога за маму, и память о Зине.

На следующий же день Руди позвонил: приходи, опасность миновала. Вилли уже в Германии. Дождавшись субботы, я с утра пораньше отправилась на Патриаршие: как хорошо, когда есть, куда пойти, как хорошо было завтракать вместе, хотя Руди по обыкновению был хмур и жаловался на голову - "после вчерашнего".

- Это что за тип привел тебя в ресторан, а?

Я объяснила, откуда взялся "тип", и добавила: самый завидный жених в институте, в машбюро все так и млеют, и любовница у него самая красивая, правда - чужая жена, и детей двое... Работая в машбюро, чего не узнаешь...

Руди не слушал, виски руками тер, только бросил небрежно:

- Тебе бы замуж.

- Не за этого же, Руди, побойся Бога.

- Как хочешь, - Руди никогда не спорит и не настаивает на своем. И в тот раз не стал. А я, возвращаясь домой в пустой электричке, задумалась над его вскользь брошенными словами. Выйти замуж. Сколько мы с Зиной это обсуждали. Будущие мужья виделись высокими, красивыми, добрыми и все на свете понимающими, обрастали все новыми необходимыми достоинствами.

- И чтобы у него был свой дом, - рассудительно говорила Зина, Строить долго. И хлопотно, и дорого. Пусть сразу будет дом. И в этом доме чтобы его родители жили, и дедушка с бабушкой, братья, сестры...

Нам обеим понятно было, почему ей этого хотелось. Вообще у Зины гораздо больше было требований к будущему мужу, чем у меня, разговор на тему о замужестве неизменно заканчивался смехом:

- Все, - повторяла моя

подружка, - Остаюсь старой девой, таких женихов не бывает...

Разглядывая спящего напротив пьяного ("и чтобы не пил, ни-ни" говорила Зина), я вздохнула. Что бы она сказала, к примеру, про Всеволода Павловича, который завидным таким женихом, а, может, любовником представляется всему нашему скромному машбюро? Красивый, не такой уж старый, начальник отдела, живет один, в центре... Нет, Зине бы он не понравился - не то, не то... Зина - девушка романтичная. Значит, и мне этот нестарый ещё и приличный с виду мужчина не нравится - я ведь теперь Зина.

В один из последовавших дней я замешкалась на работе - училась печатать, пока нет никого, да и куда было спешить? - по местному телефону попросили кого-нибудь зайти в местком. В машбюро была я одна, мне и вручили профсоюзные апельсины и бумажку с адресом. Выяснилось, что член профсоюза Пальников Всеволод Павлович вторую неделю гриппует, внезапный летний грипп скосил также поголовно всех страхделегатов, чья обязанность - навещать больных. Перст Божий?

Так оно и было - но, собираясь навестить больного, я об этом не догадывалась, подумала только, что за грипп такой странный и как бы самой не заболеть...

А о чем ещё я подумала, переступив порог квартиры, в которой, как потом оказалось, мне суждено было поселиться? А вот о чем: о том, что один человек многое бы отдал, чтобы ему принадлежали эти вещи. Просторный письменный стол с медальонами, под зеленым сукном, кресла с высокими спинками и выгнутыми подлокотниками, книжные шкафы от стены до стены, резной черный шкафчик в углу... Этот человек - мой отец Аркадий Кириллович Барановский - однажды, прибивая на стену с превеликим трудом раздобытые чешские книжные полки, произнес:

- Эх, книжный бы шкаф настоящий, старинный, и стол бы письменный ему под стать, хотя в этой конуре хрущевской они бы и не поместились... - и присовокупил непечатное слово.

...Широкий диван, застеленный клетчатым пледом, - под этот плед поспешно, с извинениями забрался хозяин квартиры, - Барановскому тоже безусловно понравился бы, а тем более - висевший над ним женский портрет в золоченой раме. Рама потускнела, лица не разглядеть - в комнате темновато, потому что опущены шторы.

Прежде всего - долг. Вручить апельсины, приготовить чай, ещё что-нибудь, узнать, какие лекарства нужны, в аптеку сбегать, если надо...

- Ничего не нужно, - просипел Всеволод Павлович, - Горло болит, есть не могу.

Но я заварила все же чай. Черствый хлеб становится съедобным, если его намазать маслом и разогреть на сковородке под крышкой на самом малом огне. И сыру немного нашлось в холодильнике. Больной выпил чаю, первый стакан неохотно, второй с жадностью, прикончил бутерброды, я почистила ему апельсин.

Выглядел он хуже некуда - волосы прилипли ко лбу, седая прядь тоже мокрая, нос заострился и блестит, глаза без очков щурятся подслеповато. Он уже не смотрел победителем - и неожиданно я почувствовала к нему симпатию. Человек как человек, болен, одинок, нуждается в заботе. Есть все же во мне что-то от мамы Гизелы, вечной и всеобщей заботницы.

У больного только что, видно, спал жар, почти против его воли я протерла постаревшее, некрасивое лицо влажным полотенцем. Он как-то вдруг задремал, повернувшись к стене. Можно бы и уйти - но я осталась. Идти было некуда - в музей какой-нибудь поздновато. Это было основное мое занятие в свободное время - ходить по музеям. Особенно нравились мне музеи-квартиры. Непрошеной гостьей побывала я у Толстого в Хамовниках и в чеховском "комоде", у Достоевского в больничном флигеле и у Герцена в Сивцевом Вражке... В темных комнатах всегда малолюдно, не то что на выставках. Полы навощенные, старинные фотографии на стенах, картины... Это Барановский приохотил меня к старинным интерьерам. С его слов я узнала об их существовании и научилась, разглядывая, скажем, картину, замечать не только фигуры и лица, но и кресла, диваны, двери, окна, и ещё то, что за окнами, в самой глубине.

Наша квартира на окраине Майска, в стандартном пятиэтажном доме была как у всех. Переехав к родителям, я долго ещё тосковала по дому дедушки Хельмута, по его немецкому уюту.

Сидя с ногами в изрядно продавленном кресле с высокой спинкой в ожидании, когда проснется больной, я вспомнила, как во время одной из наших поездок в Ленинград Барановский показал нам с мамой два окна в третьем этаже старого дома, расположенного прямо на Исаакиевской площади, слева от собора: вот, смотрите, моя бывшая комната. Высокие окна выглядели давно немытыми, одно из стекол треснуло и заклеено бумажной полоской, к тому же двор, в который мы проникли сквозь длинную, темную, как труба, подворотню, оказался похожим на колодец. Словом, мне вовсе не понравилось бывшее, столь часто упоминавшееся им жилье. К тому же от него самого я знала, что это была всего лишь большая комната в бывшей барской, а впоследствии многонаселенной коммунальной квартире. Но в глазах его, воздетых к третьему этажу, я подметила неподдельную грусть.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать