Жанр: Русская Классика » Андрей Назаров » Песочный дом (страница 41)


- А на фронте не страшно?

Авдейка решительно обхватил Болонку и приподнял, помогая коленом. Створка окна легко отошла внутрь. Болонка отпрыгнул и шепнул:

- А если он дома?

- Ты же сказал, в домоуправлении.

- А вдруг вернулся? Проверить надо. Я сбегаю мигом.

- Подожди, не надо бегать.

Авдейка отошел, взял с насыпи комок земли и бросил в окно. Донесся короткий удар, и земля прыснула по полу.

- Давай, - сказал Авдейка.

- Давай ты.

Болонка стал на четвереньки. Авдейка уперся ногой о его спину, схватился за раму и, обдирая колени, забрался в комнату. Было тихо. Пахло пылью и чужим жильем. Авдейка лег пузом на подоконник и втащил Болонку. Тот икал от страха, и в кулаке его гремели спички. Авдейка чиркнул. Осветился грязный пол, темные, страшные своей чуждостью предметы полезли в глаза. Спичка погасла. Предметы разбежались.

- Так не пойдет, надо лампу найти, - сказал Авдейка.

Нашли на столе лампу, зажгли фитиль, надели захватанное тусклое стекло. В пустынной комнате стоял топчан, обитый коричневой клеенкой, большой стол, табуретки, фанерный шкаф с посудой и сундук с железным кольцом на крышке.

- Что-то сабель не видно, - неуверенно сказал Авдейка. - И вообще, как-то... не богато.

- Глупости. Это понарошку так.

Что-то ударило в лампу, и Болонка замер.

- Да не бойся ты, это мотылек.

- Вечно эти бабочки разлетаются, - недовольно заворчал Болонка. Он еще икал, но осваивался быстро. - Здесь! - Он показал на сундук. - Хватай! В таких всегда деньги прячут. Тяжелый, гад, как же мы его унесем? - спросил Болонка, обнимая сундук.

- Откроем и унесем по частям, - решил Авдейка, проникаясь его уверенностью.

Кольцо заскрипело, и крышка неохотно поддалась. Ударил в лицо тяжелый дух нафталина и чужого пота.

- Что это? - спросил Болонка, вытаскивая ватник. - А где деньги?

Вытянули груду лежалых вещей. Денег не было. Болонка, уйдя с головой в сундук, гулко икал.

- Есть, - страшно зашептал он. - Золото. Этот, как его, не кирпич...

- Слиток? Врешь!

Болонка вылез из сундука и протянул к лампе странный металлический предмет.

- Утюг. Детский утюг без ручки, - определил Авдейка. - Дурак ты, Болонка. И я дурак. И чего они все - богатый, богатый! Где это богатство?

- Знаю! - Болонка оглушительно икнул. - Здесь! - Он подошел к топчану и тщательно ощупал коленкор. - Вот! Деньги всегда в матрасах прячут, это только золото в сундуках - а откуда у него золото?

Авдейка подполз ближе, осадил Болонку на пол.

- Чего ходишь, из окна увидят.

Внезапно Болонка вскрикнул и полез в штаны.

- Хорошо укололся, а то бы забыл, - сказал он, вытаскивая нож. - А ты все - "зачем нож, зачем нож". Затем.

Он воткнул нож в топчан и с треском разодрал коленкор.

- Тише ты! Щупай.

Запустив по локоть руки в свалявшуюся паклю, они молча шарили в тюфяке.

- Вот! - вскрикнул Болонка, схватив Авдейкин палец.

- Пусти палец, дубина!

Болонка отпустил и стал выбрасывать паклю на пол. Скоро под коленкором лежали голые доски.

Авдейка понял, что все напрасно. Забыв об осторожности, он встал и увидел фотографии на голой стене.

- Дети, что ли? - спросил он печально. - Что-то много.

- Много, - икая и отплевывая паклю, сказал Болонка. - Я узнавал, чтоб не нарваться. Они с матерью в эвакуации. Девять штук. В Казани.

- Дубина! - сказал Авдейка и задохнулся от возмущения. - Что ж ты раньше не сказал? Какое богатство, когда детей девять штук?

И тут что-то звякнуло, беглые шаги пронеслись по коридору, сорвалась дверь, и в разведенных ужасом Болонкиных глазах Авдейка увидел Ибрагима. Задыхаясь, он привалился к косяку. Руки его беспредметно шарили по груди, из которой с шипением и свистом вылетала непонятная, горчичная речь. Потом свист прервался. Ибрагим тяжело повалился на табурет. Печальные зернышки глаз, обежав груду тряпья и пакли, остановились на Авдейке. Потом зернышки помутнели и упали. Авдейка вскрикнул, а потом увидел, что Ибрагим плачет.

Он плакал, сипел и сыпал горчичные слова, прерываемые русским "дети, дети". Когда сипение стихало, падали черные зернышки. Авдейка не выдержал, всхлипнул, и следом старательно всхлипнул Болонка.

Тут толкнулась дверь, и вошел Феденька в расстегнутой белой рубахе и бинтах, свисавших с головы.

- Ибрагим! - позвал он.

Зернышки падали.

- Да что тут у вас? - спросил Феденька, увидев ребят.

- Моя думал, Роза приехал. Давно письма нет, - сказал Ибрагим. - Дети пришел. Голодный, совсем голодный. Пришел воровать голодный Ибрагим. Бедный, бедный...

- Это они-то воровать? - Феденька хмыкнул было, но застонал и схватился за голову. - Ой! Черт! Брось ты их, Ибрагим. Голову у меня ломит. И где так набрался, не вспомню. И тряпок понавешали...

Феденька стал срывать бинты и снова застонал.

- Дурной голова. Нельзя снимать!

Ибрагим подскочил к Феденьке и стал мотать бинт обратно.

- Ушиблась голова. Ступеньки стучал. Понял? Не снимай, совсем твоя плохой будет.

- Смилуйся, Ибрагим. Какая-то сволочь мою заначку сперла. У тебя есть, налей.

- Моя не даст.

- Не уйду, пока не дашь, - упрямо сказал Феденька и сел за стол.

Ибрагим полез в расшатанный фанерный ящик, достал хлеб, разделил на четыре части, посолил и, моргнув затуманенными зернышками, позвал:

- Кушайте, дети.

Болонка взял кусок с краю и откусил. Авдейка тоже взял хлеб, но кусать не стал и отодвинулся в тень. На мякоти Болонкиного куска вспыхивали зернышки соли.

- А грамотно они тебя распатронили, - сказал

Феденька, оглядывая комнату.

- Маленький дети, глупый дети, совсем не там искал.

Ибрагим взял Болонку за плечи, посмотрел в глаза и сказал:

- Хлеб в шкафчике, хлеб всегда в шкафчике.

- Выпить, Ибрагим! - стонал Феденька.

Ибрагим полез в шкаф, долго возился в нем, а потом вытащил початую бутылку и разлил в два стакана.

- Ты же не пьешь! - Феденька испугался. - Тебе закон запрещает.

- Нет никакой закон, когда мальчик голодный воровал. Моя пить будет.

Авдейка положил хлеб на разодранный топчан, собрался с духом, вышел на свет и сказал:

- Простите.

- Ходите к Ибрагиму. Всегда хлеб в шкафчике.

- Спасибо.

Ибрагим встал, подозрительно покосился на Феденьку и поднял стакан.

- За победу над проклятой фашистой! Мелкими глотками он едва вытянул водку, торопливо задышал и уткнулся в рукав.

- Занюхай, - снисходительно сказал Феденька и протянул горбушку. - Мужик тоже - водки не пробовал.

Ибрагим занюхал и проводил детей. Ткнулся лицом в Авдейкину голову, хлюпнул носом и исчез. Авдейка вышел из подъезда, глубоко вздохнул, посмотрел вверх. Там горели звезды, обозначая путь неведомых и свободных миров. Очень хорошо там было.

Из окна донесся тонкий голос Ибрагима:

- Никакой закон нет! Водка есть. Моя пить станет!

Гулко и страстно рыдала вода, падая в зарешеченный сток.

- Что теперь делать? - спросил Болонка.

- Не знаю.

Пульсирующий жгут воды выбивался из бетона, стекал по двору, падал в сток и там, под городом, соединялся с другими потоками.

- Куда он? - спросил Болонка, наступив на ручеек.

- В Москва-реку. Там в набережной трубы торчат, и она из них льется. Я видел.

- А потом?

- Потом в море течет, потом в океан.

- А совсем потом? - настойчиво спрашивал Болонка.

- Потом она вроде как умирает. И из нее облака делаются. И дождь, и снег, и лед.

- А потом?

- Потом все сначала.

Болонка заплакал.

# # #

С бессвязностью рыдания звучало разнотактное биение часов, и, слушая его, Сахан отдыхал. Он сидел в душном тепле чердака, прижимая к ушам часы пленных немцев. У ног его лежал барабан с многократно ощупанным добром. Сахан думал о том, сколько выручит за часы, о деньгах, которых у него теперь много - и троим Леркам сразу не выложить, - но радости не чувствовал. Тратить деньги он не умел, да и не испытывал к этому никакой охоты. Он стремился к деньгам, чувствуя в них силу, которая вытащит его из паскудной жизни. Но теперь обладание отрезвило Сахана, и тревожная мысль выросла во весь объем его сознания.

Деньги шуршали в его руках тем, чем они и были, - бумажками, вызывая сомнение в своем могуществе. На что они? Бежать отсюда некуда: жизнь везде одна - советская, только отловят, да в колонию. А там - по-Макарински: урода кроить начнут, чтобы под всех был, чтобы уродством своим дорожил пуще жизни. Так что с денег этих? Костюм покупать? Да и в самом дорогом костюме сын Маруськи-пьяницы им и останется. Надень его Лерка, у всех сопли потекут от зависти, а на нем он - смеяться только. Эк, скажут, вырядился дурень. И откуда деньги - на похоронках наших нажил или мамаша чем подсобила?

Сахан заерзал, зачесался, почувствовал страшное опасение, что не за тем он гонялся, не в том силу искал. Ну еще пять кусков нацыганить, ну десять. И что? Сидеть на них курицей? Всю жизнь Ферапонтом промыкаться, а потом танки дарить?

Он вскочил на ноги, прошел бесшумным чердачным мусором, отбросил в темноту деньги, мешавшие рукам. Ошибся он, ошибся, не в деньгах сила. У нас кто не в чинах, а с деньгами - вор. А вор любого столба шарахаться должен. Это Кащей по глупости гоголем ходит да еще за грудки хватает. И перед ним-то ему шестерить! Тьфу! Ничего, с ним и сквитаться недолго, попомнит Сахана. А деньги - не то, не за них ломаться надо. Что же тогда? В работяги? Поломался, будет. Дальше, чем в ломовые лошади, тут не проскочишь. В ученье податься если? Насмешил. Академик Сахан, туды его мать. Вон у Феклы квартирует книжник, дистрофик белобилетный, на цыпочках ходит да на книгах спит, а по жизни - все нуль без палочки.

Другим брать надо. Вон, Леркин отец. Сахан замер, почувствовал, что попал на верное. Ба! Да выходят же люди в Леркины отцы. Из кого-то они получаются! Или воли у него не станет? И где же он раньше был? Почувствовав зудящую потребность в движении, Сахан стал быстро ходить по чердаку, спотыкаясь о балки и не ощущая боли. Вот чем силен Лерка - чинами и связями отцовскими. Не деньгами - рождением своим в налаженной жизни, в музыках, в коврах да бархатах. Он как слепой кутенок пока, этот Лерка, - брыкается, все бежать куда-то хочет. Перебесится. А уж жизнь ему уготована. Направляет папаша. И отличник, и вожатый, и в комсомольцы сподобили.

А он, Сахан, тем только и держится, что война, а то вышибли бы давно из школы. Учится по случаю, лишний раз книги не раскроет. На уроки ходит с пятое на десятое - трудовой фронт, дескать, заедает. На второй год остался. Тьфу! А по общественной линии - вообще нуль. Не любит задарма работать. В барабан на сборах стучал - так и тот слямзил. А ведь это не задарма, это единственную дорогу открывает, по остальным - плутать только.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать