Жанр: Ужасы и Мистика » Дэниел Истерман » Девятый Будда (страница 10)


Глава 7

Мишиг, монгольский торговый агент, посылавший радиосигналы в Калькутту, словно испарился. По словам британского агента Джорджа Фрэйзера, Мишиг ненадолго вернулся в Калимпонг после поездки в Калькутту, а десять дней назад исчез, никого не предупредив. Фрэйзер рассказал Кристоферу все, что знал о тибетском монахе, доставившем оригинал послания из Тибета.

Его звали Цевонг. Видимо, он с трудом прошел через перевал Натху-Ла, затем спустился с гор через Сикким и добрался до окраин Калимпонга, где свалился от полного истощения сил. Согласно докладу, полученному Фрэйзером, четырнадцатого декабря его обнаружил на обочине дороги фермер — монаха лихорадило, он был в забытьи и близок к смерти.

Фермер взвалил его на свою тележку и привез в приют, где преподобный Джон Карпентер и его жена ухаживали за ним, пока не вернулся из ближайшей деревни доктор. Доктор отсоветовал перевозить Цевонга в пресвитерианский госпиталь и остался в приюте на ночь. Утром монах скончался, судя по всему, так и не сказав ничего связного.

Перед тем, как передать тело тибетскому агенту, который должен был организовать кремацию, доктор обыскал карманы умершего, или точнее мешочек, в котором тибетские мужчины хранят свои личные вещи.

В мешочке кроме обычного набора ламы — деревянной чашки (также используемой как миска для цампы), традиционной металлической бутылки для воды, обычно висящей на поясе, желтых деревянных молитвенных четок из ста восьми бусин, маленького гау, или коробки для хранения талисманов, и лечебных трав — доктор нашел письмо, написанное на прекрасном, идиоматичном английском языке, в котором содержалась просьба оказывать «предъявителю сего» Цевонгу Гялцену любую помощь, так как он является посланцем высокопоставленного тибетского религиозного деятеля, обозначенного в письме как Дорже Лама.

В том же конверте было собственно письмо: в нем было всего пять строк текста, но на тибетском языке, так что доктор ничего не понял. Он решил, что письмо и записку лучше оставить у себя, и не отдал их тибетскому агенту вместе со всеми личными вещами покойного. Вместо этого он показал их Фрэйзеру, который отдал текст своему переводчику. Содержание оказалось простым: в письме были инструкции, как найти монгольского торгового агента Мишига.

Пока Кристофер искал приют, руководствуясь указаниями Лхатена, ему не давала покоя одна мысль: если монах Цевонг уже умирал, когда его нашли на окраине Калимпонга, если он действительно умер на следующее утро, после того как оказался в Нокс Хоумз, каким же, черт возьми, образом он умудрился передать послание Замятина Мишигу? Может, кто-то другой передал это послание от его имени? И если так, то кто?

* * *

Приют, равно как и церковь, за которой он находился, выглядел так, словно его перенесли сюда прямо с юга Шотландии тем же чудесным образом, каким переносил по воздуху дворцы джинн из «Волшебной лампы Алладина». Здесь, в Калимпонге, христианский Бог открыто отрицал великое множество местных божеств-покровителей, обитающих в возвышающихся за городом горах, а шотландская пресвитерианская церковь противопоставляла себя сомнительным богам бедных индийцев, копошащихся где-то внизу.

Хотя весь город наслаждался холодным зимним солнцем, лучи которого, казалось, отражались от сияющих на севере белых вершин, Нокс Хоумз и дорога, ведшая к приюту, были погружены во мрак, словно камни, из которых было сложено здание, отвергали все цвета, кроме серых и унылых. Дорога была обсажена толстыми темно-зелеными кипарисами, словно сошедшими с картин Бёклина. Все здесь было погружено в тень — и тень не просто касалась зданий и деревьев, не просто обрисовывала силуэты, но поглощала, уничтожала их. Преподобный Карпентер привез в Калимпонг больше, чем пресвитерианскую религию и Бога.

Дорога вела прямо к ступеням, которые, в свою очередь, поднимались к тяжелой деревянной двери. Другого пути не было. Чувствуя себя католиком и англичанином, впрочем, слегка несвежим после дороги, Кристофер поднял тяжелый молоток, обитый медью, и громко оповестил о своем появлении хозяев этого христианского царства.

Дверь открыла индианка лет пятнадцати, одетая, как решил Кристофер, в униформу Нокс Хоумз: на ней было темно-серое платье, перехваченное на поясе черным кожаным ремнем. Ее лицо и манеры нельзя было назвать приветливыми. Легкий шотландский акцент насторожил Кристофера, дав ему понять, что в ее душе немало кальвинистского железа.

— Не могли бы вы сообщить преподобному Карпентеру, что мистер Уайлэм, о котором ему недавно говорил мистер Фрэйзер, прибыл в Калимпонг и хотел бы встретиться с ним как можно быстрее в любое удобное для него время?

Девушка оглядела его с головы до ног и, очевидно, осудила то, что увидела. В Нокс Хоумз девушкам внушали, что самые главные характеристики человека — это чистота, набожность и целомудрие, а плохо выбритый мужчина, стоящий на пороге, выглядел так, словно все эти качества в нем отсутствовали. Но он говорил и вел себя как английский джентльмен.

— Да, сахиб. Могли бы вы дать мне свою визитную карточку, сахиб?

— Мне жаль, — произнес

Кристофер, — но я только что прибыл из Англии, и у меня не было времени напечатать визитные карточки. Вы можете просто передать преподобному Карпентеру мое сообщение?

— Преподобный Карпентер сегодня очень занят, сахиб. Наверное, будет лучше, если вы придете завтра. С визитной карточкой.

— Я же только что объяснил вам. У меня нет карточки, юная леди. А теперь, пожалуйста, сделайте то, что я попросил, и передайте мое сообщение...

В этот момент кто-то резко отодвинул девушку в сторону, и в дверном проеме показалась худая женщина лет сорока, по виду типичная пресвитерианка.

— Я Мойра Карпентер, — вежливо сказала она с эдинбургским акцентом, скрежет которого мог растолочь стекло. — Я знаю вас?

— Боюсь, что нет, мадам, — ответил Кристофер. — Меня зовут Уайлэм, Кристофер Уайлэм. Насколько я понимаю, мистер Фрэйзер, торговый агент, на прошлой неделе разговаривал насчет меня с вашим мужем. По крайней мере, так мне дали понять, когда я уезжал из Калькутты.

— Ах, да. Мистер Уайлэм. Как хорошо, что вы пришли. Я думала, что вы... другой.

Произнося «другой», Мойра Карпентер имела в виду именно это. Она полностью соответствовала окружающей ее обстановке, словно по замыслу сурового и мрачного Бога, обитавшего в Нокс Хоумз, она появилась на свет одновременно со всем тем, что ее окружало, — и теперь все эти мрачные вещи словно отталкивали от себя яркое индийское солнце. Она была в черном, будто носила вечный траур, — длинное платье без отделки и вышивки, больше похожее на клетку для тела, чем на одеяние для души.

Став матерью десяткам осиротевших индийцев — если слово «мать» в отношении Мойры Карпентер, вообще было уместно, — сама она отказалась от попыток родить ребенка в двадцать восемь лет. Как ей откровенно сообщили врачи в Эдинбургской королевской больнице, она просто была неспособна на это, и четыре деформированных мертворожденных плода, которые она произвела на свет за предшествующие годы, окончательно убедили в этом врачей. Что-то сломалось в ее сердце, и ни врачи, ни молитвы не могли устранить поломку.

Как христианка, чьей первейшей обязанностью в жизни является пополнение тех рядов, из которых Господь в один прекрасный день призовет избранных им, она с горечью говорила о своей потере. Она пыталась объяснить свою неспособность к деторождению тем, что она недостойная грешница. Но в глубине души радовалась, так как дети ей никогда не нравились, равно как и неприятная процедура совокупления, обязанная предшествовать их появлению. Она никогда не понимала, почему Бог не придумал более быстрого, удобного и гигиеничного способа.

Теперь она посвятила себя, кроме всего прочего, сиротам Калимпонга, о которых стало известно миру благодаря помещенным ею публикациям в тысячах церковных изданий; также миссис Карпентер работала над планами миссии относительно донесения христианства до отсталых язычников, населявших Сикким и Тибет. В свои сорок четыре года она была плоскогрудой, нервной и имела предрасположенность к заболеваниям почек. Два года спустя она погибла при трагических обстоятельствах. Составляющими этих обстоятельств являлись два тибетских пони, чрезмерно нагруженный мул и стометровой глубины пропасть в районе Кампа-Дзонг. Однако сейчас она стояла по одну сторону двери, а Кристофер по другую.

— Мне жаль, что я не оправдал ваших ожиданий, миссис Карпентер, — с максимальной вежливостью произнес Кристофер. — Если я явился не вовремя, я зайду в другой раз. Но я приехал в Калимпонг по важному делу и хотел бы начать свое расследование как можно скорее.

— Расследование? Что вы собираетесь расследовать здесь, мистер Уайлэм? Уверяю вас, что здесь расследовать нечего.

— Полагаю, что мне судить об этом, миссис Карпентер. Не могли бы вы любезно сообщить своему мужу, что я здесь?

Строгая женщина повернулась и рявкнула в окутанный тенями коридор:

— Девочка! Передай преподобному Карпентеру, что пришел человек, настаивающий на встрече с ним. Англичанин. Он говорит, что его зовут Уайлэм.

Девушка удалилась, но миссис Карпентер не сдвинулась с места, словно опасаясь, что Кристофер имеет виды на ее дверной молоток. Она привезла его из Лондона, из магазина на Принцесс-стрит, и ей вовсе не хотелось, чтобы им завладел человек, не имеющий даже визитной карточки.

Не прошло и минуты, как девушка вернулась и, все еще невидимая за дверью, что-то прошептала на ухо хозяйке. Строгая миссис Карпентер отступила и жестом показала Кристоферу, что он может войти. Входя, в дверь, он вдруг вспомнил все детские истории о странностях протестантства. Девушка вела его по узкому, застеленному коврами коридору, еле освещенному слабыми электрическими лампочками, к обшитой темными панелями двери. Он постучал, и тонкий голос пригласил его войти.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать