Жанр: Исторические Любовные Романы » Кэтлин Норрис » Чайка (страница 50)


– Мои родные, – продолжала она среди мертвой тишины в комнате, – были из самого низшего слоя общества. Наш дом – лачуга, мой брат – преступник. Пьянство, ссоры, грязь, долги – вот обстановка моего детства.

В шестнадцать лет я стала работать в модной мастерской, а через год мне удалось попасть в хор «Тиволи».

Пять месяцев я пела под псевдонимом «Сидни Фицрой». Я ненавидела свое настоящее имя – Дженни Дэвис. Я ненавидела все, что напоминало мне о моей семье.

В «Тиволи» меня заметил Фред Чоэт. Впервые я поняла, что может сделать моя красота. Я пила шампанское, носила орхидеи, белые перчатки, мех.

Мне было семнадцать, ему – сорок пять. Он сказал, что он вдовец, и что две маленькие дочери учатся в пансионе.

Его квартира казалась мне великолепной. Он говорил о близкой свадьбе; были пирушки, веселье, цветы, бессонные ночи, в семнадцать лет все это восхищало. Я казалась сама себе дерзающей, бросающей смелый вызов жизни. Однажды вечером они устроили инсценировку венчания: один из приятелей Чоэта переоделся священником, совершил обряд венчания, были поздравления, шампанское, происходило все это в квартире Чоэта. Он, издеваясь, совершенно серьезно уверял меня потом, что его друг имел право венчать и что я – его законная жена. Я проводила с ним почти все время. Иногда я встречалась с женщиной, с которой познакомилась случайно, – милой, деликатной сеньорой Эспинозой, которая лечилась в городе и жила там подолгу. Иногда…

– Нет, не хочу обманывать вас, – вдруг перебила она свой рассказ, презрительно пожимая плечами. – Я знала все время, что наше венчание было комедией. Но я надеялась, что эта игра, может быть, доведет нас до настоящего брака. Вы не представляете себе, каким соблазном были для меня тогда рестораны, огни, музыка, наряды, – а за все это платил Фред.

Потом он очень просто покончил со всем этим в одно воскресное утро, катая меня по парку. Ну, да что об этом вспоминать!..

Она закусила губы и несколько минут мрачно смотрела вниз.

– Я была убита. Но что было делать, у меня не было никаких прав на него. Я продолжала петь в «Тиволи» еще несколько месяцев. Потом снова вернулась в мастерскую и бросила навсегда имя «Сидни Фицрой». Я ходила по улицам, ела, работала, разговаривала – но, Боже, что это были за кошмарные дни!

И потом я снова встретила Марию Эспинозу, ангела, ангела во плоти! У нее в комнате я наплакалась до того, что заболела.

– Да, заболела, – серьезно, но сдержанно, даже с каким-то задумчивым интересом, словно рассказывая о другой женщине, продолжала Джейн, – и вы родились в ту же ночь, немного преждевременно. Вы были хрупким ребенком. Мария с первого дня стала вам матерью. Не знаю, какую историю она придумала для своего супруга, – я его никогда не видела. Он был намного старше Марии и умер через несколько лет после вашего рождения.

А я вернулась к прежней работе. Прежнее имя, прежние проблемы: отец, мать, брат, хлеб насущный, борьба за свое местечко в жизни. Мечты разлетелись, как дым. И вы… вы тоже стали для меня мучительным воспоминанием.

– Чем я потом платила за свое прошлое, каким страхом и стыдом, может понять лишь такая женщина, как я! – прибавила, вставая, Джейн с глубокой горечью в голосе. – Мое существование было хождением по краю пропасти. Я сидела за столом в собственном доме, в бриллиантах, смеющаяся, вызывающая зависть всех женщин, – и знала, что пустая случайность может столкнуть меня снова в пропасть.

Я смотрела на Билли, доверчивого, любящего, безгранично верившего в свою мать, – и я знала, что может наступить час, когда он будет презирать меня. – Слава Богу, – голос ее задрожал, – мой муж умер, доверяя мне, любя меня. Я моему мальчику, – заключила она, – сказала, когда пришло время: Билли, это благодаря мне ты – джентльмен, богат, можешь жить, где хочешь и как хочешь. Тебе завидует множество людей, ты получил образование, говоришь на нескольких языках, имеешь свои автомобили и суда, все это – благодаря мне! Я могла выйти замуж за управляющего конюшнями на Валенсиа-стрит, и тогда бы всего этого не было. В каждый час своей жизни я что-нибудь делала для тебя. Теперь – сделай что-нибудь для меня ты…

Она сердито смахнула слезы.

– Что касается наследства Ниты, Кент, – сказала она уже после того, как приколола шляпу и опустила вуаль, – то я хочу, чтобы оно перешло к дочерям Чоэта ввиду неявки наследника. Но мой чек для девочки, – она кивком головы указала на Жуаниту, – с избытком покроет эту сумму. Желание Билли и мое, чтобы она была обеспечена материально. А относительно аннулирования брака – переговорите со старым судьей Тодгентером – это мой давнишний друг. Он устроит все в общих интересах.

Она уже была одета, но медлила, поглядывая то на Жуаниту, то на Кента.

– Нита, – сказала она ровно и тихо, открывая объятия, – поцелуй меня, дитя. Мы, должно

быть, не скоро встретимся в жизни!

И даже когда золотистая головка девушки прижалась к ее груди, она сохранила самообладание.

– Я не желала причинить тебе зло, помни это. И я теперь думаю, что ты будешь счастливее, чем была твоя мать, – сказала она, целуя эту золотистую голову. – Прощай, дорогая, и прости мне, если можешь. Ты никогда не узнаешь борьбы, какую ведет такая девушка, какой была я, и не поймешь, чем только не жертвуют в такой борьбе.

– Не надо говорить о прощении, – пробормотала со слезами Жуанита. – Это – не то… мне так жаль…

Слезы заблестели и в темных глазах, смотревших в ее голубые. И, улыбаясь сквозь эти слезы, Джейн промолвила:

– Пиши мне изредка. И не осуждай. Кент, – прибавила она другим тоном, – не будете ли вы так добры взглянуть, здесь ли шофер? Я сказала, чтобы он приехал за мной через час. Я еще сегодня вернусь в Дель-Монтэ.

Она отошла от Жуаниты и пошла к двери, которую Кент растворил перед ней.

Красный глаз автомобиля светил в темноте у сада.

– Кент, – сказала Джейн, медля у порога. – Вы поможете ей? Будете ее оберегать?

– До последнего моего часа! – ответил он серьезно. Но она все еще удерживала его, положив руку в белой перчатке на его рукав и близко смотря ему в глаза.

– Я любила вас, Кент, – сказала она тихо, но внятно, и что-то вроде насмешки над собой звучало в ее голосе. – Никогда до вас я не любила ни одного мужчины. Я бы отдала все, все, ради чего я всю жизнь боролась, чтобы быть любимой вами. Так что, в конце концов, пострадавшей оказалась я!

Она пошла к автомобилю.

До стоявшей у лампы с сердцем, полным жалости и муки, Жуаниты донесся знакомый повелительный голос, говоривший что-то о пледе, о закрытых окнах. Ночная свежесть проникла в комнату.

Кент воротился и закрыл дверь.

Ушедшая женщина оставила после себя в комнате слабый запах фиалок и меха, и… тяжелое молчание.

Затих вдали стук мотора. Заскрипела мельница и утихла. Они слышали снова один только ровный шум прибоя.

Жуанита вернулась в свое кресло. Лампа освещала только лежавшие на коленях руки. Голова же, устало прислонившаяся к спинке кресла, была в тени. Кент присел на табурет возле нее, глядя на опущенные на бледные щеки ресницы, на сиявшие в полумраке, как расплавленное золото, волосы, на грудь, которую время от времени вздымали тяжелые вздохи.

Одна из мексиканок просунула голову в дверь и сказала что-то Жуаните по-испански. Жуанита коротко ответила. Дверь закрылась, и снова наступило молчание.

– Кент, – прошептала она через некоторое время. – Вы будете ночевать…

– В Солито, в гостинице «Сан-Стефэн».

– И приедете завтра?

– И завтра, и послезавтра, и все дни, пока я буду нужен вам. – Ее рука лежала под рукой Кента. Теперь она положила ее сверху и крепко сжала его пальцы.

– Лола сказала, что ужин готов, – сказала она равнодушно, все еще шепотом… – Но я совсем не хочу есть. А вы?

– Умираю от голода! – отвечал он решительно и вызвал тень улыбки на ее губах.

– Лола еще спросила, – Жуанита все еще не открывала глаз и не меняла позы, – уверена ли я, что вы не мой «сеньор».

– Я надеюсь, – тихо сказал Кент, когда она замолчала, – я надеюсь, что буду им.

Две слезы скатились из-под опущенных ресниц. Он видел, как дрожали ее губы, как она стиснула руки, чтобы победить волнение. Долго они сидели так, не шевелясь.

– Кент, – шепнула она, – разве не хорошо вокруг? Милое старое ранчо, и деревья, и сады, и пастбища, и дубы, и речка, и море, неизменное море, вон там, во мраке…

«И маленькая, потрепанная бурей морская чайка снова в безопасности в своем гнезде», – подумал он растроганно.

И, сидя рядом с ней, он представил себе все то, о чем она говорила, все, что составляло ее дом.

Долорес, спящая в душной хижине со своим малюткой у груди; Лола и Лолита, бранящиеся в кухне и жарящие лук у пылающего очага. Вся тихая усадьба со знакомыми, как близкие друзья, коровами, лошадьми, собаками. Свет месяца над пустынным берегом, над полями, изгородями, черные тени виноградных лоз и перечников, как испанское кружево, на смытых лунным сиянием плитах патио.

– Отпустите меня на пять минут, – сказала Жуанита, посмотрев в глаза Кенту, – только на пять минут, чтобы умыть лицо и поправить волосы. Потом мы будем ужинать.

– О, сколько хотите, не торопитесь! – и голос его выдавал ту бережную радость, что пела в его сердце. – Ведь перед нами вся жизнь, Жуанита.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать