Жанр: Научная Фантастика » Андрей Николаев » Таро Бафомета (страница 38)


Поручик Николай Корсаков заступил на пост утром второго марта. Игорь видел его совсем близко, видел, как изо рта поручика поднимается пар, как слипаются на морозе ресницы... ближе, еще ближе... это он, Игорь Корсаков стоит на посту, он изменит историю, он не даст свершиться непоправимому!

Ремни портупеи скрипят на морозе, ствол винтовки заиндевел, усы превратились в сосульки и постоянно хочется притопнут сапогами, чтобы разогнать застывшую кровь. Корсаков краем глаза увидел, что император возвращается с прогулки, сделал поворот кругом и, приноравливая шаг так, чтобы оказаться вблизи царя, когда он подойдет к вагону, пошел ему навстречу.

Николай Второй уже взялся за поручень, чтобы подняться в вагон, когда Корсаков шагнул к нему. Адъютант, протянувший руку чтобы помочь государю, заслонил его.

Николай Второй в удивлении посмотрел на поручика и отстранил адъютанта, молча ожидая объяснений.

-- Ваше Величество... - голос предательски пресекся, - только прикажите. Я доскачу до ближайшей станции, где есть телеграф, или до первого расположения войск...

-- Войска ненадежны, поручик, - устало сказал император, - Северный фронт разваливается и я, видимо, напрасно предпринял эту поездку.

-- Но если телеграфировать в Петербург?

-- Думаете это поможет?

-- Уверен, Ваше Величество!

Николай Второй долго смотрел ему в глаза. Лицо императора было бледным, кожа отдавала в желтизну, хотя прогулка на морозе, казалось, должна была освежить его. Воспаленные глаза внимательно, но без надежды смотрели из-под покрасневших век. Темные, почти черные тени залегли вокруг глаз - как видно последние сутки государь почти не спал.

-- Не искушайте меня, поручик. Потребно пролить реки крови. чтобы переписать предначертанное. Я не могу пойти на это.

Столько покорности судьбе было в словах императора, что Корсаков понял - что решение принято и как бы тяжко не далось оно государю, он от него не отступится.

Со стороны станции послышался шум автомобиля. Адъютант всмотрелся сквозь начинающийся снегопад и, подавшись к царю, зашептал что-то. Николай Второй, опустив глаза, выслушал его и, хмуро кивнув, поднялся по ступенькам в вагон.

-- Поручик, это депутаты государственной Думы Гучков и Шульгин, сказал адъютант, обернувшись к Корсакову, - сопровождает их генерал Рузский, его вы, я надеюсь, знаете. До особого распоряжения никого вагон не пускать.

-- Слушаюсь, - Корсаков замер возле поручней, с ненавистью глядя на приближавшихся думцев.

Отороченные мехом пальто, бобровые шапки. Гучков, на ходу протирая заиндевевшее пенсне, что-то тихо говорил мрачному Шульгину. Позади, чуть отстав от штатских, вышагивал главнокомандующий армиями Северного фронта генерал-аъдютант Рузский.

-- ...Василий Витальевич, - Гучков частил скороговоркой, сбиваясь с шага. Пенсне никак не хотело утвердится на покрасневшем носу, - я прошу вас, поддержите. С нашими полномочиями мы... - он осекся, поймав взгляд Корсаков, хватанул ртом морозный воздух и закашлялся.

Спустившийся из вагона флигель-адъютант козырнул им.

-- Государь ждет вас, господа.

Рузский, отвернувшись, стоял в стороне, пока они оскальзываясь и тяжело сопя поднимались по ступеням.

-- Вы идете, ваше превосходительство?- спросил от двери вагона Гучков.

Генерал молча полез в вагон.

Чувствуя, как дрожит все внутри в ожидании роковых минут, Корсаков ходил вдоль вагона. Он уже не ощущал мороза, ему стало жарко. Подхватив снег он стал жевать его, чувствуя во рту привкус смолы и сгоревшего угля.

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем на ступенях появились дпутаты. Гучков в распахнутом пальто и Шульгин, закутанный в шарф, будто и не раздевался в жарко натопленном помещении. Потряхивая папкой с бумагами, Гучков устремился к поджидающему их автомобилю, то и дело оглядываясь и торопя спутника.

Корсаков посмотрел им в след, ощущая в груди пустоту. В горле стоял комок, который не сглотнуть, и не выплюнуть. Ноги будто вросли в снег и казалось, уже никогда не удастся сдвинутся с места. Из бормотания Гучкова он расслышал только одно слово, но это слово убило надежду, заставило остановиться сердце, заморозило кровь. Отречение...

Движение в дверях вагона заставило его придти в себя. В проеме двери в одном мундире стоял император. Снег падал на его непокрытую голову и не таял, а глаза у нег были уже не усталые, а мертвые...

-- Ваше Величество, скажите, что это неправда!

-- Полноте, поручик. Это не я отрекся, это отреклись от меня.

Корсаков запрокинул голову, чтобы не дать пролиться слезам. Сквозь влажную муть он смотрел на парящие в воздухе снежинки, а они кружились, замирали и вновь парили, слагаясь в странные знаки. Уже виденные угловатые знаки, предвещающие несчастье.

-- ...с открытыми глазами. Игорь!

Корсаков недоуменно потряс головой. Склонившаяся над ним Марина трясла его за плечо.

-- Что такое? - Игорь моргнул несколько раз, - я заснул?

-- Вы спите с открытыми глазами, вот что. И растолкать вас совершенно невозможно. Вы меня пугаете, разве можно так изводить себя? Пятый час утра, ложитесь в постель и хоть немного поспите.

-- Да, сейчас лягу, - Корсаков помассировал горло, встал и приоткрыл окно. Ночной воздух заставил его поежиться, - в последнее время я словно наяву вижу сны. И кажется они соответствуют историческим событиям. Знаете, будто кто-то реконструирует эпизоды из истории, в которых участвовали Белозерские или Корсаковы и проецирует их мне в голову, как на киноэкран. Это не всегда приятно.

-- Вам решительно надо отдохнуть! Поживите

несколько дней у нас, отоспитесь, - предложила Марина.

-- Не могу. Может быть попозже, но сейчас накопилось слишком много неоконченных дел.

Марина стала собирать бумаги в папку и вдруг остановилась, склонилась над столом.

-- Это вы писали, Игорь? - она подняла листок, испещренный рядами знаков.

-- Я ничего не писал, - Корсаков подошел к столу, всмотрелся в записи, - может во сне водил карандашом по бумаге? О, черт, я видел уже подобное - у меня великолепная зрительная память. Только значки стояли в другом порядке. Постойте-ка, - он выхватил листок у нее из рук, - снежинки, что я видел во сне, вот только что... стало быть, я зарисовал то, что видел. - Он задумался, пробегая глазами строчки, - у меня есть картина "Знамение", там точно такие же руны, но стоят они в другом порядке.

Марина с тревогой всматривалась в него, словно Корсаков открылся ей с неожиданной стороны.

-- Вы знаете, что это? Это шифр тамплиеров. Часть бумаг Белозерских была зашифрована с его помощью и мне пришлось изучить шифр. Позвольте, - она зажгла верхний свет и, нахмурившись, попыталась прочитать ломкие знаки.

Корсаков увидел, как внезапно кровь отлила от ее лица.

-- Что? Что такое, Марина?

-- Ничего, - она уронила листок на стол, - ничего.

-- Но вы что-то поняли.

-- Да... нет... Игорь, сожгите эти записи, - она умоляюще взглянула на него, - я прошу вас, сожгите немедленно.

На висках девушки проступили капли пота, зрачки почти заполнили радужку глаз, губы задрожали. Корсаков потряс ее за плечи.

-- Да скажите же, что вы прочитали! Для меня это может быть очень важно.

-- Альтернатива... Нет, нет, я не могу, нельзя...

-- Что за альтернатива? Почему нельзя?

Вспышка света, озарившая холл, отбросила их тени на стену, подхваченные внезапным вихрем листки закружились по комнате. Корсаков оглянулся. Возле окна парил багровый шар, размером с грейпфрут. Подрагивая, он двинулся вперед. Пурпурные и алые полосы ползли по его поверхности, сливались, не смешиваясь, точно змеи. Кроваво-красные протуберанцы делали его похожим на маленькое багровое солнце, невесть как вспыхнувшее в комнате.

Корсаков отступил, закрывая собой Марину, жар опалил лицо, он попытался закрыться от нестерпимого света ладонью. Шар завис над столом среди парящих в воздухе листов. Бумага с записанными рунами стала на глазах желтеть, корежиться, и наконец вспыхнула, мгновенно обращаясь в черный пепел. Легкий и невесомый он реял над столом, похожий на черную грозовую тучу. Затем будто кто-то растер его невидимыми пальцами - распадаясь на мельчайшие частицы пепел просыпался на стол черным дождем.

-- Их все равно сожгли, - прошептала Марина.

-- Стойте спокойно, не двигайтесь, - предупредил ее Корсаков.

Шар проплыл над столом, направляясь к открытой комнате, из которой вышла Марина. Девушка толкнула Корсакова, пытаясь вырваться.

-- Там Павел.

-- Пашка! - заорал Игорь, - ...

Светящаяся сфера дрогнула, раздуваясь, как детский воздушный шарик, взмыла под потолок. Корсаков бросил Марину на пол и едва успел рухнуть сам, как раздался оглушительный взрыв. Невероятная сила подхватила его и швырнула в черное небытие, как штормовая волна бросает на скалы терпящий бедствие корабль.

Вальс! Передо мной твое лицо, румянец во всю щеку, глаза блестят, приоткрытые губы обнажили жемчуг зубов. Ты смеешься, но смех твой тает в переливах оркестра и мы кружимся среди пышных платьев, парадных мундиров в духоте зала и хрусталь бросает на нас блики огней, преломляя их во все цвета радуги...

... вино станет теплым, а свежий хлеб зачерствеет, но сначала я хочу насытиться тобой. Ты ведь не ждала иного? За окном - зима, за окном конвойные солдаты и пересыльная тюрьма, но здесь только мы и я погружаюсь в твои глаза, растворяюсь в твоей коже и тела наши скользят в надежде слиться. Ты закусываешь губу, чтобы сдержать крик. Не надо, хоть сегодня дай себе волю и не бойся погрузиться в омут наслаждения...

...китаец-рикша мелькает грязными пятками, натужно тянет в гору. Я вижу, что ты сама не своя, от того, что приходится ездить на людях. Это Азия, моя радость. Ты быстро привыкнешь. Говорят, что японцы вот-вот начнут военные действия; будто бы уже видели прошлой ночью их миноносцы, скользящие возле входа на рейд Порт-Артура, но никто не верит в начало войны. Япония не посмеет. Смотри, вон "Петропавловск" на рейде. Красавец, не правда ли? За нами - сила оружия, с нами - адмирал Степан Осипович Макаров, с нами Великий князь. Ну, ты успокоилась? Да, моя радость, уже скоро - во-он ввилла, которую я снял для нас и - никого. Только ты и я, только наша любовь и забудь наконец о Санкт-Петербурге!

...не провожай, слуги увидят. Ах, они все знают? Ну, что ж... если все откроется - прощай, гвардейская кавалерия, прощай, Питер. Адюльтер мне не простят. Может и к лучшему? Говорят в Галиции готовятся к наступлению давно пора: если разобьем австрийцев - немцы долго не продержаться. Я не противный, Анна, но находиться сейчас в тылу равносильно предательству! Никто не предает нашу любовь, она станет только крепче... ради Бога, поставь вазу... с меня довольно, мадам, я напишу вам с фронта.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать