Жанр: Русская Классика » Алексей Никитин » Рука птицелова (страница 1)


Никитин Алексей

Рука птицелова

Алексей Никитин

Рука птицелова

...спасайся как серна из руки,

как птица из руки птицелова.

Притч. 6,5

Остановились чаши на весах;

одна в земле,

другая в небесах.

Хименес

ДВА СЛОВА ДО...

Я познакомился с Антоном Байкаловым около пяти лет назад. До того, хоть временами мы слышали друг о друге, имя его мне не было знакомо. Последовавшие годы оставили немало записей в моих блокнотах и сваленных в беспорядке случайных листов бумаги, своим содержанием прямо или косвенно относившихся к нему, но очень мало добавили к моему знанию о Байкалове.

В эту небольшую повесть я включил дневники самого Байкалова, которые он передал мне. Они написаны белым стихом. Так, видимо, ему было удобнее. Изложенное в них пересекается во времени с теми событиями из жизни Байкалова, о которых он рассказал мне, и которые я, записав, объединил с дневниками и назвал "Рука птицелова". Прочитав написанное мной, Байкалов не стал ничего менять в тексте, сделав лишь небольшие вставки, которые выделены курсивом.

Алексей Никитин

Киев. 1995 г.

I

Ленивый август

последних не считает дней.

Он получил уже письмо,

что брат спешит ему на смену,

а значит, осень близится.

Сентябрь.

Надменный брат.

Привык во всем быть первым,

и первенством кичившийся своим

кто знает сколько лет,

был вдруг поставлен

девятым.

Девятым после августа 

лентяя, бездельника, сластены-медолюба.

Лишен не только первенства, но - власти.

Не он теперь решает, быть ли году,

не он ведет его с собой степенно

и вводит в круг. Не он. Теперь - январь.

Вот уж кого не любит август. Правда,

они едва знакомы.

И, кстати, не родня,

как, почему-то, об этом говорят.

Седьмая, нет, не вода, а лед на киселе.

Он никогда понять не мог,

кем лето приходится зиме.

Они близки по осени,

но кровью не связаны одной.

А, впрочем, август в генеалогии

не то, что не силен,

он, попросту, плевать хотел на зиму.

Он солнце любит,

яблоки в саду,

рыбалку на рассвете,

запах сена,

туман в овраге...

Через пару дней наступит осень.

Сентябрь из ожиданий сотворен.

Он погружен в воспоминанья лета,

но устремлен к зиме. А вместе с ним

и я, хоть мну страницы

своих еще не старых дневников,

но думаю о том, что будет завтра.

Свой год я начинаю сентябрем.

Я начинаю с сочиненья планов,

громоздких,

как церковный "Указатель

евангельских и апостольских чтений",

подробных,

как отчеты казначея,

где мелочь каждую в отдельную графу

вношу, храню за стеклами в шкафу,

на полках, полных прошлогодней пыли,

и точно знаю то, каким я буду,

когда мой год приблизится к концу...

Как планы рушатся...

Не только те, что я

насочинял из добрых побуждений.

Все планы, что придуманы людьми,

имеют странную привычку не сбываться.

Хоть план и не гадание на картах,

но от него недалеко ушел.

Достаточно случайности, детали,

досадной мелочи в нем не предусмотреть,

не запланировать, не рассчитать, забыть

учесть - о, Боже, сколько слабых

и уязвимых мест у наших планов 

и все. Конец. Нам остается

хвалить судьбу, что под обломками - другие.

А если не они, а мы?

Я помню, как попали в руки

мне мемуары Шелленберга,

того, кто был в "Семнадцати мгновеньях"

у Штирлица начальником. Из них,

а позже и из прочих,

"Воспоминаний", скажем, графа Витте,

хрущевских мемуаров, я вдруг понял,

как власть убога. Сложные интриги,

коль и случаются, то гибнут непременно,

а так - все мыслится на расстоянье хода.

Кто просчитал на два и не ошибся - тот победил.

Случайность правит миром, рушит планы,

но стоит оглянуться - то, что прежде

мы понапрасну тщились предсказать,

предстанет очевидным. Выбор,

что гнул к земле и не давал вздохнуть 

лишь жалкой фикцией, подобием свободы.

Прошедшее свободы не имеет.

(Правда, историк ловкий стоит больше,

чем десять генералов, но об этом,

мы как-нибудь потом поговорим.)

Свобода видится нам в будущем, и это

нас заставляет строить планы, зная,

что им, почти наверняка, не суждено

исполниться. Что делать? Как и прежде

свой год я начинаю сентябрем.

(август - сентябрь)

II

Судьба - обманутая женщина,

не знающая, как прощать обманы.

Она хранит их в ящике стола,

и ближе к ночи, справившись с делами,

порывшись меж расписок долговых,

предсмертных писем, лживых обещаний

находит, достает, и, отряхнув

от пыли слов и тараканьих лапок,

внимательно рассматривает. Я,

когда приходит очередь моих

(Невинных, право же, не стоящих вниманья

такой серьезной, занятой особы,

ведь мелочи, ей-богу, пустяки), вдруг чувствую,

где б в это время ни был 

с друзьями водку пью или пытаюсь

склонить подружку наконец принять

такое пустяковое решенье,

или хочу, что, кстати говоря,

со мной теперь случается все реже,

найти сечение рассеянья,

так вот, что б я ни делал в ту минуту, это...

На редкость отвратительное чувство:

как будто приговор произнесен.

Клинок над головою занесен,

и не спастись... Нет, хуже,

много хуже:

все то же, но отсрочен приговор.

Был прав, печально прав старик Тарковский:

"Как сумасшедший с бритвою в руке".

Мы у судьбы что псы на поводке.

Я обманул ее. И мой обман

сошел за правду. Мне поверил

плешивый отставник в военкомате.

Он выдавал повестки на расчет

и горд был важностью работы,

порученной ему. Он исполнял

нехитрые свои телодвиженья,

так, словно дедушка его - испанский гранд,

а он назначен королем принять

ключи от павшей крепости и шпаги

плененных офицеров. Он царил

за небольшим облущенным столом,

где возлежали символами власти

гроссбух

и папка, полная повесток.

К столу тянулась очередь, и я

пристроился в ее хвосте. Держава

решила, что Байкалову пора

расстаться с университетским третьим курсом

и славно послужить с ружжом в руках.

С державою не спорят. Я явился.

Топталась очередь, вздыхала и курила,

томилась ожиданьем, потихоньку

текла. И вместе с ней, переминаясь,

читая (сдуру? или с непривычки?)

насупленные хмурые призывы

быть бдительным, старательно хранить

военные секреты государства,

границу на замке и шиш в кармане,

которыми все стены заведения пестрели,

я двигался к столу. Оттуда доносилось:

"Фамилия" - невнятное ворчанье 

"Не слышу, громче" - рев осла весною,

учуявшего запах близкой самки 

плевок на пальцы - шумное листанье

страниц гроссбуха - "Распишитесь" 

"Дальше" - "Фамилия".

И вновь по той же схеме.

Передо мною в очереди был

неровно стриженный затылок

с раскинутыми в стороны ушами.

То собирался в складки он,

то шел волнами,

короче говоря, воспринимал

происходящее всей кожей

и очень нервничал.

(Не знаю, как я смотрелся со спины,

надеюсь, что не так забавно.)

Но настоящий шторм поднялся,

когда он подошел к столу.

Вопрос "Фамилия?", помимо

ответа, тихого настолько,

что я не смог его расслышать,

привел в волнение затылок.

(А я подумал: "Баллов шесть")

- Не слышу, громче!

(Восемь баллов)

- Студент?

- Студент. (Мои приборы

зашкалило)

- Какого курса?

- Второй. (Пошел ко дну "Титаник",

затоплен флагман "Петр Великий",

в горах Кавказа сел на мель

авианосец "Эйзенхауэр")

- Все верно, - царственный плешивец

отметил что-то, - до весны свободен.

Учись, студент. - Он олицетворял

собою благородство государства,

готового терпеть полгода, прежде,

чем выставить студента под ружье.

- Фамилия?

Я сделал шаг вперед.

- Байка...

- Не слышу, громче!

- Байкалов, говорю!

Он отыскал меня в своих записках.

- Опять студент?

- Студент.

- И курс второй? Ну, развелось вас. Стоит

поблажку дать, и все, как тараканы,

полезли в щель. По мне бы,

от материнской титьки - сразу в строй.

Чтоб знали жизнь. - Пока он излагал

основы своего жизнеустройства,

моя повестка перекочевала

из общей папки в тоненькую стопку

отложенных. - Весной придешь. Учись.

Фамилия?

Я тихо вышел,

сперва из комнаты, потом спустился

по лестнице военкомата

и быстро перелез через забор...

Гиппиус любила повторять:

Если надо объяснять,

то не надо объяснять.

Мои сомнения смешны. Случилось все

так, как должно было случиться,

иначе быть, наверно, не могло.

Так что ж меня не оставляет чувство,

что вот я оглянусь, а сзади 

предвечный холод, мрак и пустота?

(октябрь - ноябрь)

III

Огонь холодной осени угас.

Деревья

хрупкими ветвями

чернеют, как на пепелище,

под небом декабря.

Ни снега, ни зимы,

лишь дождик мутный

кропит зловонный край и неприютный.

Потом замерзнет все: и небо, и земля.

Застынет время, будет только холод...

Не все так безысходно. Впереди

и Рождество, и Святки до Крещенья...

И вот поэт, вдруг замерший в смятенье,

сказал или подумал: в самом деле,

год миновал, и снова снег идет.

Зима не время года. Мы живем,

приемля скользкий лед и снег с дождем,

идем по льду, не оставляя следа,

и радуемся праздникам. Умрем,

растает лед, вернется день вчерашний,

с ним прежнее тепло, уют домашний,

забытых детских сказок торжество.

Зима не забывает ничего...

И никого не отпускает...

Растут сугробы, время тает.

Замерзли, наконец, слова,

и воздух обратился в снег.

Зима. Одна зима на свете,

или одна зима на всех.

(декабрь)

IV

Как мысли черные ко мне придут,

откупорю шампанского бутылку

и томик Пушкина раскрою наугад...

Хоть мысли черные, как видно,

не мне приходят одному,

но Пушкин не для всех лекарство.

Недуг (так склонен я определять

то состоянье человека,

в котором Богом данный Дар

он обращает не к вершинам

прекрасного, но прочь от них)

стараются представить нормой, объявляют

развитие его (недуга)

едва не смыслом творчества. Скрывая

в словесных играх ("Смысла нет ни в чем",

"Дурное и прекрасное едины,

их невозможно разделить, и значит,

они амбивалентны, подменяя

друг друга") грозные симптомы.

Пусть я кругом неправ, но красота,

как смысл дана нам Богом,

дана как цель, дана как идеал.

И творчество - единая возможность

для человека ближе стать к Творцу.

(декабрь)

Мне раз приснилось (это было

не так давно, чтобы забыть),

как в длинном узком коридоре

хранятся книги (почему

не в комнате, или не в зале,

не спрашивайте). Стеллажи

тянулись в синем свете ламп,

холодной стройностью пугая

вошедшего, но я на них

не мог найти

ни номеров, ни алфавита,

ни прочих признаков системы.

Системы не было, а книги

хранились там без переплетов.

Тетрадки сшитые стояли вперемежку,

шокируя разнообразием форматов

и гарнитур. И вот, зачем-то начал я

их складывать. Тетрадь к тетради.

Работы было много, но она

мне не казалась сложной.

Ведь невозможно спутать Данта

ни с кем, а Фауст, хоть и был



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать