Жанр: Русская Классика » Алексей Никитин » Рука птицелова (страница 8)


- Сегодня ездили к нему.

- К Семену Петровичу? И какие результаты?

- Пока никаких. Но хороших как-то ждать не приходится.

- Я знаю Луженкова. Знаю. Такое кадило раздуть может, что дай Бог. Но как говорится, на каждую гайку... Хорошо, сержант. - По решительной интонации, появившейся вдруг в речи Матвейчука, понял Антон, что тот принял решение. - Досиживай свои сутки, а я тут поработаю. Но выйдешь с гауптвахты - сразу ко мне.

Больше всего мне хочется проснуться. Дикие черные ночи и холодные звезды. Теперь мне кажется, что был я здесь всегда. А то, что я помню, что было не здесь, то было не со мной. Я читал это в книге, мне рассказывали это в детстве, я выдумал все, - со мной этого не было. Высокие сугробы и резкий ветер, люди с серыми лицами и красными зрачками. Они рядом со мной сейчас, хоть раньше их не было. Их образ жизни непривычен, а мораль непонятна мне и чужда. Но они живут так и жили всегда. И хоть я помню, что есть вещи, делать которых не следует никогда, порой кажется, что передо мной открыты области, в которых обстоятельства отсутствуют и мораль мертва.

XII

- В роту звонил, просил своих, чтоб сигарет купили, - объяснил Антон Сереге свой странный телефонный звонок.

- У выводного попросить не мог? - подозрительно сощурился тот.

- В чайную "Мальборо" кишиневское привезли.

- Ох и любишь ты выеживаться, - возмутился Царенко. - Ну не хочешь "Астру" курить, это я понимаю, так кури "Яву". Классные сигареты. Всем нравятся.

- Ну, мне не нравятся.

- Заколебал. Всем хорошо, тебе одному плохо.

- А к тому же, кто его знает, может этого "Мальборо" нам теперь несколько лет не видать.

Царенко промолчал. Если в беседе с Антоном прокурор прогревал мотор и только начинал входить в привычный режим работы, то Сереге Луженков достался вполне взвинченным для того, чтобы выполнить все функции прокурора, как он их понимал.

После обеда они придвинули стол к батарее и, завернувшись в шинели, попытались на нем уснуть.

- В роте бы так поспать, - проворчал из-под шинели Царенко.

- Только хрен кто даст.

- Это точно, - согласился тот, стараясь вытянуть ноги на батарее.

За прошедший год Антон научился засыпать мгновенно при первом же удобном случае. Это привитое армией качество скорее забавляло его, чем радовало. Впрочем, было оно не единственным. Он сильно изменился с тех пор, как сказал кому-то из первых своих армейских приятелей: "Они хотят, чтобы я рыл их канаву от забора до обеда. Я ее буду рыть. Там, где они скажут и столько, сколько они захотят. Но мнение мое о них не станет другим, и они не заставят меня думать так, как хотят."

Он сильно изменился, несмотря на то, что саму эту фразу твердил едва ли не ежедневно. Он не стал смотреть иначе ни на систему, погнавшую его с третьего курса в строй, ни на тех людей, которым вынужден был подчиняться. И все же согласился стать одним из них.

Причин тому было немало и основная - Москва. Антон хотел остаться в Москве, и сержантские лычки не казались чрезмерно высокой платой за нее. То, что они дают власть, воспринималось как приправа, острая компонента блюда, к которой можно привыкнуть. Антон не знал, что власть подчиняет себе и того, кому она дана, исподволь подменяя мораль силой. "Неподчинившийся аморален", - вот единственное credo власти.

Он привыкал к ней постепенно, как привыкают к любому наркотику, едва осознавая это привыкание. Правда, действие первой инъекции, хоть и была она незначительной, Антон запомнил хорошо. Он вел на обед взвод, свой первый набор, три десятка здоровенных лбов, только обувших сапоги и едва успевших подшиться.

- Взвод, смирно! - скомандовал Антон на полпути к столовой, и парни, которым впору было удивиться: "Да ты что, мужик, по такой-то жаре и "смирно"? Давай за пивком лучше смотаемся и свалим загорать на очаковские озера", - вдруг грохнули строевым шагом по раскаленному асфальту. Ощущение власти было так неожиданно, сладостно и остро, что сержант Байкалов почувствовал, как у него встает член.

Их разбудил начальник караула капитан Мухин.

- Скоро новый караул приходит, - начал капитан, войдя в камеру и не замечая того, как поднимаются со своего импровизированного ложа сержанты.

"Забавно, - про себя удивился Антон, - с чего это он решил нам докладывать?"

- А тут, как назло, снег повалил. Весь плац засыпало. И убирать некому.

- А вы генерала попросите, - развеселился, просыпаясь постепенно, Царенко, - он порядок любит. Помните, как той зимой к его приезду мы плац гуталином натирали? Так ему все равно не понравилось: наши урюки бордюры начистили. Не везде. Пунктиром. Помните, товарищ капитан?

- Генерал - подследственный. И те два красавца не пять суток тут коротают.

- Это вы на нас, что ли, намекаете? - изумился Царенко. - Так ведь не положено сержантов к работам привлекать.

- Было бы положено, давно б уже лопатами махали. А так, - попросить зашел, - Мухин развел руками, словно сам удивлялся нелепости своего положения, - работы-то минут на двадцать.

- Това-арищ капитан, - в голосе Царенко появились нотки глумливого сочувствия, - мы бы со всей душой, но перед войсками... Своя рота, все-таки. Сегодня они увидят, как сержанты пашут, а завтра и офицеров на кухню к мойкам отправят.

- Значит, не пойдете, - с тоской вздохнул Мухин, и Антону стало понятно, что не слишком-то надеялся капитан на их согласие.

- А там воздух свежий, - сказал Антон Сереге, когда Мухин вышел из камеры, - да и кости поразмять с полчасика я бы не отказался. А то киснем тут, как крысы в мусорнике.

- Да я и сам хотел погулять, - согласился Царенко, - но не сразу же соглашаться. - Часовой, - закричал он, - зови начальника караула. У нас для него сюрприз.

Они вернулись в камеру через полтора часа.

- Знал бы, что ноги промочу, не пошел бы, - ворчал Царенко.

- А ты усиленное питание себе затребуй. За вредность.

- С тебя получу. Сухим пайком.

Антон с Серегой развесили портянки на батарее и рядом выставили сапоги.

- Но, вообще-то, мне такая губа нравится, - сказал Сергей, когда они снова устроились на столе. - Представляю себе морды дежурных, когда мы встретим их без сапог. Часовой, - крикнул он, - кто по части идет?

- Капитан Вазин.

- У-у-у! - обрадовались оба, хоть радоваться было особенно нечему. Просто и у Сергея, и у Антона с Вазиным были связаны не худшие минуты службы.

- Ты пиво пьешь? - спросил Антона капитан Вазин, когда шли они тенью старых лип ранним июньским вечером по Ивано-Франковску.

- Пью, когда есть, - отвечал удивленный Антон. Он не видел пива с октября, то есть месяцев семь, все время учебки, потому вопрос Вазина был для него неожидан.

- Ладно, ладно, - Вазин поднял ладонь в предупреждающем жесте, словно напор Антона и его жажда пива были неудержимы. - Только так: сколько скажу, столько и выпьешь.

- Понял, товарищ капитан, - не возражал Антон, удивленный и без того щедрым жестом начальника.

Они шли из гостиницы, где двоих в шестиместном, отдающем казармой номере, поселила их нелюбезная администратор.

- Тут еще кто-то будет жить? - беспокойно поглядывая на свободные кровати, спросил ее Вазин.

- Хто приїде, той _ буде , - устало ответила ему казенная дама и направилась к выходу.

- У меня важные документы, - попытался возмутиться Вазин, - мне их нужно хранить! Я ответственное лицо.

- До дупы , - лениво отмахнулась та.

Что же до Антона, то номер ему подходил вполне. Он открыл балконную дверь и оказался над небольшой тихой улицей, усаженной цветущими липами. Напоенный сладким ароматом, теплый воздух кружил голову. Куда-то за город клонилось солнце. Высокое небо было ясным и едва голубым.

- У нас в части липы недели через две только начнут цвести, - сказал он капитану, когда тот вышел покурить.

- В части разве есть липы? - удивился тот.

"Поубирал бы ты плац каждое утро, наизусть знал бы и что у нас растет, и где", - мысленно фыркнул Антон.

- Мне нужен одноместный номер, - продолжал между тем возмущаться Вазин, - у меня будут документы почти на сотню призывников. Это что, шутка? Тут их украдут и концов не найдешь.

- Идем ужинать, - сказал он Антону, чуть поостыв. - Идем ужинать, а завтра я перееду в другую гостиницу.

- Я ведь думал, - рассказывал Антон позже, уже вернувшись в часть, что его "сколько скажу, столько и выпьешь" будет ограничивать меня сверху. Но когда после четвертой литровой кружки он заказал еще пару, я понял, что с обещанием поспешил. Вазин же и после моего дезертирства своего не упустил. Он нашел какого-то "вуйка з вусамы" и выпил с ним столько же, сколько и со мной. Официант, когда нес им очередную пару, я уже сбился в подсчете какую, спросил меня, не родственник ли мне Вазин. - "Начальник", - ответил я. - "Неплохой начальник", - покачал он головой и выставил им на столик кружки.

На следующий день капитан, с трудом неся огромную голову, переехал в гостиницу при аэропорте - там для него нашелся одноместный номер, - и оставил Антона наедине с городом.

Лето того года выдалось на Украине знойным. На северо-востоке от Ивано-Франковска ветер нес радиоактивную пыль Чернобыля в сторону Мозыря и пинских болот, а потом дальше, через Польшу, к немцам и скандальным шведам. Припять старательно смывала нуклидный мусор в Днепр.

Сбывалось пророчество Иоанна Богослова и по опустевшим летним киевским улицам, словно пытаясь смыть скверну людских грехов, оранжевыми жуками расползались поливальные машины.

Антон, зная о случившемся в общем, не переносил этого знания в область своих забот. Оставшись один, он почувствовал себя солдатом удачи, ловким наемником, которому на три дня отдан город. Тенистый южный город, богатый и ленивый, базары которого обильны и дешевы, а женщины добры и отзывчивы.

Некоторую опасность представляли для Антона патрули. Улицы были полны ими. Подобное Антон видел лишь в Севастополе, но тогда на нем не было погонов. Впрочем, с заменой своей одежды он тянуть не собирался. За десять рублей Антон купил в спортивном магазине шорты, босоножки и тенниску. За два часа на базаре вспомнил подзабытый в Москве украинский язык и, подражая местному наречию, украсил его полонизмами.

По старой привычке обшарил он и два небольших букинистических магазина, найденных в центре города. Было в них немало интересного, но скудные средства не позволили Антону унести с собой ни роскошный атлас мира, изданный Императорским Географическим обществом в начале века, ни московское предреволюционное издание Бердяева, которое ни в Москве, ни тем более в Киеве на полках букинистов появиться просто не могло. Купил он только одну небольшую книжечку, сам не вполне понимая, зачем он это делает. У книги не было обложки, а продавцы не знали ни автора, ни названия. По первой главе значилась она у них как "Французская новелла", но никакого отношения к Франции и французской литературе не имела. Орфография была дореформенной. Стоила книга три рубля с мелочью и привлекла Антона названиями глав - "О двух афонских монахах и о трех тысячах чудовищ", "О ведьме", "О сером цилиндре". Было в этом что-то нехарактерное для русского романа.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать