Жанр: Контркультура » Александр Ильянен » Дорога в У. (страница 8)


Садовая сорок два, Сенная площадь, здание кинотеатра, где я смотрел когда-то восемь с половиной, здание ломбарда. Киноломбард. Встреча с моим доктором Е.В. Я выходил с не видимой миру квитанцией в кармане в моем офицерском тулупчике. Его неожиданное сообщение о том, что Татьяна Анатольевна, узнав о моем положении, изволит послать пятьдесят тысяч. Это ли не римейк киноромана. Прошлое и настоящее на Сенной площади, где строится новое метро. Летом, на этом месте гуляли с правнуком Достоевского, его женой, Лукрецией, английскими барышнями. Полевые цветы были подарены Лукрецией жене правнука. Психоанализ докторов, яд, который они привозят для старца Феликсу Юсупову во дворец на Мойку: вчерашнее кино. У последней черты, слова из романа Ленина. Эпиграф к фильму. Слова мэтра, которые мне вспомнились, которые все звучат, слова, сказанные им во Франции. Мэтр маньеризма сказал: может быть, больше ничего не напишет. Нек плюс ультра. Круг в церкви, из фильма Гоголя. Вий. Круг, начерченный ночью в церкви, чтобы защититься. Сон об оживающей мумии гран-тант. После распутинского кино. Выбор между большим и меньшим злом, свобода выбора до абсолюта. В ожидании, формула относительности. Измеряй, где меньшее, где большее зло. Отойди от зла и сотвори благо. Улыбка Лярошфуко.

* * *

Сквозь сон Петербурга-Москвы на желтой бумаге путешествия. На желтой бумаге ревности, то что написано на Осеннем бульваре Москвы, в ту ночь, в то утро, желтой ручкой. Москва — П. Но не Петушки а Петербург.

Гравюра Дюрера над головой, там где иконки, ангел побеждающий. Св. Михаил, какой-то конь, топчущий крестьян. Кто на коне, не помню. Лики К., композитора и просто известного человека на стене, словно лик проступающий как в Писании. Здесь он очевидно был приклеен аниной рукой. Я думал, как она забиралась на потолок и клеила лик из газеты. Она рассказала сон об этом удивительном человеке, праведнике, пророке не в своем О. Как он являлся к ней после известного события во сне, как он делился с ней своею силой.

Анино слабое тело, после той голубой дискотеки, трех обезьян, увезли на джипе, меня высадили на О. бульваре, дали три ключа, один лишний как от сдающегося города-крепости. Но разве я Н. по крови моей? Дали как двадцать серебряников двадцать тысяч рублей на постель из Москвы в П. Наш покровитель Палыч человек на ходулях как в театре. Восстановление отношений с Аней как на войне. После Москвы импрессионизм. Марсово поле, тропинки новых солдат, кладбище. Возвращаемся от Коли из его п. салона, мужья и любовники. Словно в опере М. Я им рассказывал про поезд Москва — Петербург. Про Москву, Трех обезьян, умолчав про белых ангелов и голубых человечков на стенах этого клуба как в первобытной пещере. Про голос певицы, еще раз певицы. Именно выводят голоса. Выходи и спасайся из этого дна. Салоны Москвы и Петербурга, Декамерон. На Театральной площади мы сходимся. Речь о Москве. За речью стоит памятник и не один. Огромная фигура как небоскреб ампир, кумир как поэма Медный всадник, рядом фигуры Д. и Мцыри с барсом. Люблю тебя как сын как русский пламенно и нежно.

Несгорающее слово памятника. Я стоял рядом с неповерженным кумиром и восхищенно думал. Ангелы как дикие гуси унесут тебя если сам не можешь полететь, если ослабеешь, плавающий и путешествующий. Речь как из горящего куста. Музыка и свет.

В Москве я тоже встретил мужей и любовников. Итальянская опера везде как на картине любимой графом. Граф, барон, маркиз. Садизм, мазохизм. Критика постмодерна. Садомазохизм, тоху-бовоху, марксизм-ленинизм.

В Москве я посетил станцию Кропоткинскую в память о князе К. Накануне мы проходили по этому осеннему бульвару с А. Черный памятник в сиянии. Рядом китайские или маньчжурские монстры, собаки или свиньи, швайнхунды из зеленой яшмы. Мы с ней шли как плыли на свидание на Смоленскую с любовником-мужем. Просто любовником. Его простуженное тело, о маленькая гейша с шоколада. Алая обертка, красная куртка, зюс. Танцующий юноша. Приближение и удаление, просвещение языков, театр В. Максимова. Самурай или дама чувств по Арто.

Девушка с осеннего бульвара Москвы, та Аня, словно сестра гейши-гея, я, которому дали денег на белье, предварительно разорив как Рогожина на три бутылки кока-колы в гей-клубе, в тех джунглях, где ангелы и Э.Пиаф.

* * *

Это огромный монастырь в стиле Гауди, постмодерн, барокко черное и белое как в Сибири, танцы Кино, борьба в том баре, в том клубе трех обезьян. Нет дыма без огня, черные тела солдат любви. Белая Индия, костры, картины гор, московский музей в арбатских переулках. Тишина.

Униженье через коричневую воду, американскую, хуже ананасной, через поклоненье страданью, в ее глазах, преклониться чтобы возвыситься, приплыть через тьму вод и воздуха к той горе, ее постели. Война языков, три обезьяны. Момент падения, огонь, сизоватый дым, тени. Неописуемый ужас тех страданий, тех тел, падших туда, тени тех стен, безымянность, кроме имен подававших воду и еду. Тропическое дно Москвы.

Возвращение в Петербург на кр. стреле как на белом слоне. На желтой бумаге, оставленной Аней, пишу о евразийской впадине. О тундре, цветках в пыли, индийском кино, французских и русских, иных писательницах, тонких пальцах, пыльце от букв, птицах, воздухе и воде, деньгах из жести. Кризис бумаги денег, ее Сибирь, ее запахи. Без-домные, без-работные. ИНЫЕ.

Армия спасения, без войны. Их глаза, уши, аппетит. На кухне рядом со Смоленской. Их ванна, джипы, желанья. Распад, падение, полет.

Сама себе закон, стихи об аниной войне, военный суд. Кино о женском платье. Одна мечта, сгорающая как тело в платье, ее руки в машине, ее усталость. Дома терпения горят. Страсть, которую одену в платье, дам ей имя. Мечта о несгораемом платье. Сгорает, а тело остается как дом для души. Перед тем, как он пошел мыться, я

вызвал его из ванны, тонкий крючок сломался случайно, он вышел сам, в полотенце на бедрах, короткая лекция в прихожей. Кафедра из дуба. Зоя тихо пела как девушка из хора, он стоял босиком и слушал. Когда я закончил лекцию, тихо сказал, не стой на сквозняке.

Такой сквозняк чувств, надрыв, изнеможенье. Впору ломать все стулья. Аня, А. Македонский в своей империи, Наполеон в Москве. Лекция в октябре, Нева в огне, вода в гневе. Хорошо гулять в такую погоду, романс городской. Музы, их тела обнажены и полуобнажены в ожидании, Москва, Смоленский бульвар. Он вышел специально из ванной, чтобы проводить меня, с полотенцем на бедрах, с трогательным изгибом спины и шеи. Не стой на ветру, сказал я, строкой из стихотворения.

Она не приехала проводить меня ночью на вокзал. На Красную стрелу как на Белого слона. Испугалась тьмы, обещания сна. Рассказчица снов как Ш. Провидица, пророчица. Как новое русское кино: едем осенним бульваром ночной Москвой, в огнях иллюминации, дураки и дороги как в сезоне в аду у Рембо.

Война смыслов, код от дома на Осеннем бульваре, толкование слов. Вот целых три ключа, ночь московской мечты, спящий юноша как танцовщица на заднем сиденьи. Конец, рудимент звериного. В комнате я и К. Белой фотографией на потолке. В утренней комнате Ани. То, что поднимает на этажи Москвы. Как будто в башне перед столпотворением, смотрю вниз на огни. Тени геев из трех обезьян, бирки гарсонов с именами, все исчезает, остается небо Москвы как византийский купол.

* * *

Верлибр о светло-сером. Восьмое ноября, день смерти Ч. Круглый собор полка, турецкие пушки, огонек сквозь ограду и ветки. Мечта о кладбище, поездка на маяк. Прогулка по другому кладбищу, мечта о музыке и пении, поминальной литургии. Вышло другое пение. Революция, хижины, дворцы и хищники двух полов. Джунгли, африканский тропический лес, тундра, наш лес. Переводчик на голубом покрывале эпохи модерн, во времена постмодерна, запущенных кладбищ. Восстановление церкви, дождя и снега.

Возвращение к сезонам, музеям, мирной жизни. Запустение, среди всего памятники птицам. Мировой мир после мировых войн. Военный мир, дворцы, хищные птицы с голыми шеями. Небо затянуто дождем, камуфляж. Включили желтый свет, золотое окно. После той прогулки не на то кладбище спал. Тоска не знаю по чему. Не то кладбище было как свое не чужое. Вокзал и кладбище. Хижины разрушаются под порывами ветра с океана.

Осеннее кладбище, дорога на океан. Салоны женщин, мечта о музыке. Хор в полковом соборе остался сзади, вместе с мечтой о мосте и беседке. За окном хор, пение, трофейные турецкие пушки из чугуна. Городские прирученные животные. Там, тогда, сон на Осеннем бульваре в аниной кровати. Словно во сне-Москве. Интерпретация текстов в помещении, в разных интерьерах, на св. воздухе, в разных сферах. Голоса осенних кладбищ, стих Клюева. Огни побеждающие. Платье для прогулки в сторону Университета. Военный тулуп похож на шубу оперного певца. Тулупчик. Слово ласковое как сестра или брат. Нравственность одежды, ежедневность театра, между двух репетиций. Греческое понятие, индийское, китайское, японское, восточное. А также западное, кельтское, каменное, лесное с деревянными голосами. Рыцарский идеал.

Все о своем, лекция профессора об авторе. Резюме: не всякий пишущий автор. Веник, баня, церковь, где теперь метро, концерты, баня. Подземное и небо в разные часы. Как в любую погоду самолет. Имя того молодого человека Уфимцев. Чужие тела как язык. Дневник во сне, фильм Бунюэля, имена как у братьев Гонкур.

Это равносильно тому, чтобы снимать кино. Ежедневность жизни, ее поля, сады, пашни. След в небе от самолета. Безнравственность вещей и песен. Классовость, стратификация всего, в том числе и людей. Но человека человек. Вокзал. Кладбище осенью, бюсты, кресты. В одном из склепов статуя как в Лувре без головы. Ангелы, Христос, цветы.

Все видится насквозь. Корпуса фабрики наподобие американской, ремонт церкви. Известность и анонимность могил. Дикая жалость, тоска по идеалу. Все мертвецы бывшей столицы. Настоящее в прошлом. Осень, фильм Бесы с Омаром Шерифом.

* * *

Панк, пень, пан. Крашеные волосы как римский шлем, красное и золотое. Греческая, римская античность. Греческая сначала, потом римская, фашизм, сенат, горящий Рим, гуси. Варвары для потопа. Стихотворение Поля Верлена. Одиннадцатое ноября, перемирие первой мировой войны, тотальной, позиционной, химической с аэропланами. Лекция о памятниках в университете, на той стороне Невы, где стоял и кланялся Блок. Не своему флигелю, где родился, а пушкинскому дому. Ежедневность жизни. Речь о Кузмине. Дай бог всем людям. Платья. Трамваи людей, косящие взгляды на чужое платье, чужую жену, любовницу, любовника. Косость тех взглядов. Память это как строительство собора, вокзала, винтовая лестница в Барселоне, имя архитектора на обложке журнала. Испанские замки, соборы, увитые розовыми цветами, вьюнами легкие беседки, балконы, дворы внутри домов. Тяжелые американские мосты, Манилов, архитектор мечты, своего рода Циолковский полетов. Отель дружбы между двух берегов, беседка. Гауди, Корбюзье, Манилов. Грандиозность проектов, интимность желаний. Скромность детской мечты. Взгляд за окно. Пропасти, где добывают металл, реки золота, горы алмазов. Руины и водопады, аллеи парка. Террасы, балконы, колоннады. Разговоры во время прогулок. Застывшая музыка.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать