Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Полное собрание стихотворений (страница 10)


и не свечи мы держим, а ландыши,

влажной зеленью веет - не ладаном,

и, расставя ладони лучистые,

окруженная сумраком радостным,

на иконе Весна улыбается.

x x x

Моей матери

Людям ты скажешь: настало.

Завтра я в путь соберусь.

(Голуби. Двор постоялый.

Ржавая вывеска: Русь.)

Скажешь ты Богу: я дома.

(Кладбище. Мост. Поворот.)

Будет старик незнакомый

вместо дубка у ворот.

3 мая 1920, Кембридж

Русь

Пока в тумане странных дней

еще грядущего не видно,

пока здесь говорят о ней

красноречиво и обидно

сторонкой, молча проберусь

и, уповая неизменно,

мою неведомую Русь

пойду отыскивать смиренно,

по черным сказочным лесам,

вдоль рек да по болотам сонным,

по темным пашням, к небесам

бесплодной грудью обращенным.

Так побываю я везде,

в деревню каждую войду я...

Где ж цель заветная, о, где

непостижимую - найду я?

В лесу ли - сумраком глухим

сырого ельника сокрытой

нагой, разбойником лихим

поруганною и убитой?

Иль поутру, в селе пустом,

о, жданная! - пройдешь ты мимо,

с улыбкой на лице простом

задумчиво-неуловимой?

Или старушкой станешь ты

и в голубой струе кадильной,

кладя дрожащие кресты,

к иконе припадешь бессильно?

Где ж просияет берег мой?

В чем угадаю лик любимый?

Русь! иль во мне, в душе самой

уж расцветаешь ты незримо?

Жизнь

Шла мимо Жизнь, но ни лохмотий,

ни ран ее, ни пыльных ног

не видел я... Как бы в дремоте,

как бы сквозь душу звездной ночи,

одно я только видеть мог:

ее ликующие очи

и губы, шепчущие: Бог!

Гроздь

Посвящается памяти моего отца

I. Гроздь

x x x

Кто выйдет поутру? Кто спелый плод подметит!

Как тесно яблоки висят!

Как бы сквозь них, блаженно солнце светит,

стекая в сад.

И, сонный, сладостный, в аллеях лепет слышен:

то словно каплет на песок

тяжелых груш, пурпурных поздних вишен

пахучий сок.

На выгнутых стволах цветные тени тают,

на листьях солнечный отлив...

Деревья спят, и осы не слетают

с лиловых слив.

Кто выйдет ввечеру? Кто плод поднимет спелый?

Кто вертограда господин?

В тени аллей, один, лилейно-белый,

живет павлин.

1922

x x x

Придавлен душною дремотой,

я задыхался в черном сне.

Как птица, вздрагивало что-то

непостижимое во мне.

И возжелал я в буйном блеске

свободно взмыть,- и в сердце был

тяжелый шорох, угол резкий

каких-то исполинских крыл.

И жизнь мучительно и чудно

вся напряглась и не могла

освободить их трепет трудный

крутые распахнуть крыла.

Как будто каменная сила

неизмеримая ладонь

с холодным хрустом придавила

их тяжкий шелковый огонь.

Ах, если б звучно их раскинуть,

исконный камень превозмочь,

громаду черную содвинуть,

прорвать глухонемую ночь,

с каким бы громом я воспрянул,

огромен, светел и могуч!

Какой бы гром в ответ мне грянул

из глубины багряных туч!

x x x

Есть в одиночестве свобода,

и сладость - в вымыслах благих.

Звезду, снежинку, каплю меда

я заключаю в стих.

И, еженочно умирая,

я рад воскреснуть в должный час,

и новый день - росинка рая,

а прошлый день - алмаз.

Из блеска в тень и в блеск из тени

с лазурных скал ручьи текли,

в бреду извилистых растений

овраги вешние цвели.

И в утро мира это было:

дикарь, еще полунемой,

с душой прозревшей, но бескрылой,

косматый, легкий и прямой,

заметил, взмахивая луком,

при взлете горного орла,

с каким густым и сладким звуком

освобождается стрела.

Забыв и шелесты оленьи,

и тигра бархат огневой,

он шел, в блаженном удивленье

играя звучной тетивой.

Ее притягивал он резко

и с восклицаньем отпускал.

Из тени в блеск и в тень из блеска

ручьи текли с лазурных скал.

Янтарной жилы звон упругий

напоминал его душе

призывный смех чужой подруги

в чужом далеком шалаше.

x x x

Я на море гляжу из мраморного храма:

в просветах меж колонн, так сочно, так упрямо

бьет в очи этот блеск, до боли голубой.

Там благовония, там - Лоны, там - прибой,

а тут, на вышине,- одна молитва линий

стремительно простых; там словно шелк павлиний,

тут целомудренность бессмертной белизны.

О, муза, будь строга! Из храма, с вышины,

гляжу на вырезы лазури беспокойной,

и вот восходит стих, мой стих нагой и стройный,

и наполняется прохладой и огнем,

и возвышается, как мраморный, и в нем

сквозят моей души тревоги и отрады,

как жаркая лазурь в просветах колоннады.

x x x

Туман ночного сна, налет истомы пыльной

смываю мягко-золотой,

тяжелой губкою, набухшей пеной мыльной

благоуханной и густой.

Голубоватая, в купальне млечно-белой,

вода струит чуть зримый пар,

и благодарное я погружаю тело

в ее глухой и нежный жар.

А после, насладясь той лаской шелковистой,

люблю я влагой ледяной

лопатки окатить... Мгновенье - и пушистой

я обвиваюсь простыней.

Чуть кожа высохла,- прохлада легкой ткани

спадает на плечи, шурша...

Для песен, для борьбы, для сказочных исканий

готовы тело и душа.

Так мелочь каждую - мы, дети и поэты,

умеем в чудо превратить,

в обычном райские угадывать приметы

и что ни тронем,- расцветить...

x x x

На черный бархат лист кленовый

я, как святыню, положил:

лист золотой с пыльцой пунцовой

между лиловых тонких жил.

И с ним же рядом, неизбежно,

старинный стих - его двойник,

простой, и радужный, и нежный,

в душевном сумраке возник;

и все нежнее, все смиренней

он лепетал, полутаясь,

но слушал только лист осенний,

на черном бархате светясь...

x x x

Нас мало - юных, окрыленных,

не задохнувшихся в пыли,

еще простых, еще влюбленных

в улыбку детскую земли.

Мы только шорох в старых парках,

мы только птицы, мы живем

в очарованьи пятен ярких,

в чередованьи звуковом.

Мы только мутный цвет миндальный,

мы только первопутный снег,

оттенок тонкий, отзвук дальний,

но мы пришли в зловещий век.

Навис он, грубый и огромный,

но что нам гром его тревог?

Мы целомудренно бездомны,

и с нами звезды, ветер, Бог.

x x x

На годовщину смерти Достоевского

Садом шел Христос с учениками...

Меж кустов, на солнечном песке,

вытканном павлиньими глазками,

песий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под черной

складки, и зловонным торжеством

смерти заглушен был ладан сладкий

теплых миртов, млеющих кругом.

Труп гниющий, трескаясь, раздулся,

полный склизких, слипшихся червей...

Иоанн, как дева, отвернулся,

сгорбленный поморщился Матфей...

Говорил апостолу апостол:

"Злой был пес, и смерть его нага,

мерзостна..."

Христос же молвил просто:

"Зубы у него - как жемчуга..."

На смерть А. Блока

I

За туманами плыли туманы,

за луной расцветала луна...

Воспевал он лазурные страны,

где поет неземная весна.

И в туманах Прекрасная Дама

проплывала, звала вдалеке,

словно звон отдаленного храма,

словно лунная зыбь на реке.

Узнавал он ее в трепетанье

розоватых вечерних теней

и в метелях, смятенье, молчанье

чародейной отчизны своей.

Он любил ее гордо и нежно,

к ней тянулся он, строен и строг,

но ладони ее белоснежной

бледный рыцарь коснуться не мог...

Слишком сумрачна, слишком коварна

одичалая стала земля,

и, склонившись на щит лучезарный,

оглянул он пустые поля.

И обманут мечтой несказанной

и холодною мглой окружен,

он растаял, как месяц туманный,

как далекий молитвенный звон.

II

Пушкин - радуга по всей земле,

Лермонтов - путь млечный над горами,

Тютчев - ключ, струящийся во мгле,

Фет - румяный луч во храме.

Все они, уплывшие от нас

в рай, благоухающий широко,

собрались, чтоб встретить в должный час

душу Александра Блока.

Выйдет он из спутанных цветов,

из ладьи, на белые ступени...

Подойдут божественных певцов

взволновавшиеся тени.

Пушкин - выпуклый и пышный свет,

Лермонтов - в венке из звезд прекрасных,

Тютчев - веющий росой, и Фет,

в ризе тонкой, в розах красных.

Подойдут с приветствием к нему,

возликуют, брата принимая

в мягкую цветную полутьму

вечно дышащего мая.

И войдет таинственный их брат,

перешедший вьюги и трясины,

в те сады, где в зелени стоят

Серафимы, как павлины.

Сядет он в тени ветвей живых,

в трепетно-лазоревых одеждах,

запоет о сбывшихся святых

сновиденьях и надеждах.

И о солнце Пушкин запоет,

Лермонтов - о звездах над горами,

Тютчев - о сверканьи звонких вод,

Фет - о розах в вечном храме.

И средь них прославит жданный друг

ширь весны нездешней, безмятежной,

и такой прольется свет вокруг,

будут петь они так нежно,

так безмерно нежно, что и мы,

в эти годы горестей и гнева,

может быть, услышим из тюрьмы

отзвук тайный их напева.

x x x

И. А. Бунину

Как воды гор, твой голос горд и чист.

Алмазный стих наполнен райским медом.

Ты любишь мир и юный месяц, лист,

желтеющий над смуглым сочным плодом.

Ты любишь змей, тяжелых злых узлов

лиловый лоск на дне сухой ложбины.

Ты любишь нежный шелест голубиный

вокруг лазурных, влажных куполов.

Твой стих роскошный и скупой, холодный

и жгучий стих один горит, один

над маревом губительных годин,

и весь в цветах твой жертвенник свободный.

Он каплет в ночь росою ледяной

и янтарями благовоний знойных,

и нагота твоих созвучий стройных

сияет мне как бы сквозь шелк цветной.

Безвестен я и молод в мире новом,

кощунственном, но светит все ясней

мой строгий путь: ни помыслом, ни словом

не согрешу пред музою твоей.

1920 г.

II. Ты

x x x

Когда, туманные, мы свиделись впервые,

когда задумчиво вернулся я домой,

мне все мерещились глаза твои живые

сквозь дымку чуждости. Я заперся в немой

и светлой мастерской, моих видений полной,

где в солнечной пыли белеет бог безмолвный,

где музу радуют два бронзовых борца,

их мышцы вздутые, лоснящиеся спины,

и в глыбе голубой сырой и нежной глины

я призрак твоего склоненного лица

руками чуткими по памяти наметил:

но за туманами еще таилась ты,

и сущности твоей тончайшие черты

в тот день я не нашел. И вновь тебя я встретил,

и вновь средь тишины высокой мастерской,

забыв наружный мир, с восторгом и тоской,

я жадно стал творить, и вновь прервал работу...

Чредой сияли дни, чредой их позолоту

смывала мгла ночей. Я грезил и ваял,

и приходил к тебе, простые слышал речи,

глубокий видел взор, и после каждой встречи

чертою новою, волшебной наполнял

несовершенное твое изображенье.

Порой казалось мне, что кончен тонкий труд,

что под рукой моей твои уста поют,

что я запечатлел живое выраженье,

все тени, все лучи любимого лица...

но, встретившись с тобой, я чувствовал, как много

еще не найдено, как смутно, как убого

подобие твое... Далече до конца,

но будет, будет час, когда я, торжествуя,

нас разделявшую откину кисею,

сверкнет твоя душа, и Счастьем назову я

работу лучшую, чистейшую мою.

x x x

Мечтал я о тебе так часто, так давно,



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать