Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Полное собрание стихотворений (страница 11)


за много лет до нашей встречи,

когда сидел один, и кралась ночь в окно,

и перемигивались свечи.

И книгу о любви, о дымке над Невой,

о неге роз и море мглистом

я перелистывал - и чуял образ твой

в стихе восторженном и чистом.

Дни юности моей, хмельные сны земли,

мне в этот миг волшебно-звонкий

казались жалкими, как мошки, что ползли

в янтарном блеске по клеенке...

Я звал тебя. Я ждал. Шли годы, я бродил

по склонам жизни каменистым

и в горькие часы твой образ находил

в стихе восторженном и чистом.

И ныне, наяву, ты, легкая, пришла,

и вспоминаю суеверно,

как те глубокие созвучья-зеркала

тебя предсказывали верно.

6. 7. 21.

Сонет

Весенний лес мне чудится... Постой,

прислушайся... На свой язык певучий

переведу я тысячи созвучий,

что плещут там под зеленью святой.

И ты поймешь, и слух прозрачный твой

все различи: и солнца смех летучий,

и в небе вздох блестящей легкой тучи,

и песню пчел над шепчущей травой.

M ты войдешь тропинкою пятнистой

туда, в мой лес, и нежный и тенистый,

где сердце есть у каждого листка,

туда, где нет ни жалоб, ни желаний,

где азбуке душистой ветерка

учился я у ландыша и лани.

x x x

Позволь мечтать... Ты первое страданье

и счастие последнее мое,

я чувствую движенье и дыханье

твоей души... Я чувствую ее,

как дальнее и трепетное пенье...

Позволь мечтать, о, чистая струна,

позволь рыдать и верить в упоенье,

что жизнь, как ты, лишь музыки полна.

6. 8. 21.

x x x

Ее душа, как свет необычайный,

как белый блеск за дивными дверьми,

меня влечет. Войди, художник тайный,

и кисть возьми.

Изобрази цветную вереницу

волшебных птиц, огнисто распиши

всю белую, безмолвную светлицу

ее души.

Возьми на кисть росинки с розы чайной

и красный сок раскрывшейся зари.

Войди, любовь, войди, художник тайный,

мечтай, твори.

x x x

Когда захочешь, я уйду,

утрату сладостно прославлю,

но в зацветающем саду,

во мгле пруда тебе оставлю

одну бесценную звезду.

Заглянешь ты в зеркальный пруд

и тронешь влагу, и движенья

беспечных рук звезду вспугнут,

но зыбь утихнет, отраженье

вернется вновь, шепнет: я тут...

Ты кинешь камешек, и вновь

зыбь круговая гладь встревожит.

О, нет, звезде не прекословь,

растаять в сумраке не может

мой лучший луч, моя любовь...

Над влагой душу наклоня,

так незаметно ты привыкнешь

к кольцу тончайшего огня;

и вдруг поймешь, и тихо вскрикнешь,

и тихо позовешь меня...

x x x

О, светлый голос, чуть печальный,

слыхал я прежде отзвук твой,

пугливый, ласково-хрустальный,

в тени под влажною листвой

и в старом доме, в перезвоне

подвесок-искорок... Звени,

и будут ночи, будут дни

полны видений, благовоний;

забуду ветер для тебя,

игравший в роще белоствольной,

навек забуду ветер вольный,

твой лепет сладостный любя...

Очарованье звуковое,

не умолкай, звени, звени.

Я вижу прошлое живое,

между деревьями огни

а усадьбе прадеда, и окна

открыты настежь, и скользят,

как бы шелковые волокна,

цветные звуки в темный сад,

стекая с клавишей блестящих

под чьей-то плещущей рукой

и умолкая за рекой,

в полях росистых, в синих чащах.

x x x

Все окна открыв, опустив занавески,

ты в зале роялю сказала: живи!

Как легкие крылья во мраке и блеске,

задвигались руки твои.

Под левой - мольба зазвенела несмело,

под правою - отклик волнисто возник,

за клавишем клавиш, то черный, то белый,

звеня, погружался на миг.

В откинутой крышке отливы лоснились,

и руки твои, отраженные там,

как бледные бабочки, плавно носились

по черным и белым цветам.

И звуки холмились во мраке и в блеске,

и ропот взбирался, и шепот сбегал,

и ветер ночной раздувал занавески

и звездное небо впускал.

x x x

В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной,

где рояль уснул средь узорных теней,

опустив ресницы, ты вышла неслышно

из оливковой рамы своей.

В этом доме ветхом, давно опустелом,

над лазурным креслом, на светлой стене

между зеркалом круглым и шкапом белым,

улыбалась ты некогда мне.

И блестящие клавиши пели ярко,

и на солнце глубокий вспыхивал пол,

и в окне, на еловой опушке парка,

серебрился березовый ствол.

И потом не забыл я веселых комнат,

и в сиянье ночи, и в сумраке дня,

на чужбине я чуял, что кто-то помнит,

и спасет, и утешит меня.

И теперь ты вышла из рамы старинной,

из усадьбы любимой, и в час тоски

я увидел вновь платья вырез невинный,

на девичьих висках завитки.

x x x

И улыбка твоя мне давно знакома

и знаком изгиб этих тонких бровей,

и с тобою пришло из родного дома

много милых, душистых теней.

Из родного дома, где легкие льдинки

чуть блестят под люстрой, и льется в окно

голубая ночь, и страница из Глинки

на рояле белеет давно...

x x x

О, любовь, ты светла и крылата,

но я в блеске твоем не забыл,

что в пруду неизвестном когда-то

я простым головастиком был.

Я на первой странице творенья

только маленькой был запятой,

но уже я любил отраженья

в полнолунье и день золотой.

И, дивясь темно-синим стрекозкам,

я играл, и нырял, и всплывал,

отливал гуттаперчевым лоском

и мерцающий хвостик свивал.

В том пруду изумрудно-узорном,

где змеились лучи в темноте,

где кружился я живчиком черным,

ты сияла на плоском листе.

О, любовь. Я за тайной твоею

возвращаюсь по лестнице лет...

В добрый час водяную лилею

полюбил головастик-поэт.

Глаза

Под тонкою луной, в стране далекой, древней,

так говорил поэт смеющейся царевне:

Напев сквозных цикад умрет в листве олив,

погаснут светляки на гиацинтах смятых,

но сладостный разрез твоих продолговатых

атласно-темных глаз, их ласка, и отлив

чуть сизый на белке, и блеск на нижней веке,

и складки нежные над верхнею,- навеки

останутся в моих сияющих стихах,

и людям будет мил твой длинный взор счастливый,

пока есть на земле цикады и оливы

и влажный гиацинт в алмазных светляках.

Так говорил поэт смеющейся царевне

под тонкою луной, в стране далекой, древней...

x x x

Пускай все горестней и глуше

уходит мир в стальные сны...

Мы здесь одни, и наши души

одной весной убелены.

И вместе, вместе, и навеки,

построим мир - незримый, наш;

я в нем создал леса и реки,

ты звезды и цветы создашь.

И в этот век огня и гнева

мы будем жить в веках иных

в прохладах моего напева,

в долинах ландышей твоих.

И только внуки наших внуков

мой стих весенний полюбя

сквозь тень и свет воздушных звуков

увидят - белую - тебя...

III. Ушедшее

Пасха

На смерть отца

Я вижу облако сияющее, крышу

блестящую вдали, как зеркало... Я слышу,

как дышит тень и каплет свет...

Так как же нет тебя? Ты умер, а сегодня

сияет влажный мир, грядет весна Господня,

растет, зовет... Тебя же нет.

Но если все ручьи о чуде вновь запели,

но если перезвон и золото капели

не ослепительная ложь,

а трепетный призыв, сладчайшее "воскресни",

великое "цвети",- тогда ты в этой песне,

ты в этом блеске, ты живешь!..

1922 г.

x x x

Молчи, не вспенивай души,

не расточай свои печали,

чтоб слезы душу расцвечали

в ненарушаемой тиши.

Слезу - бесценный самоцвет

таи в сокровищнице черной...

В порыве скорби непокорной

ты погасил бы тайный свет.

Блаженно-бережно таи

дар лучезарный, дар страданья,

живую радугу, рыданья

неизречимые твои...

Чтоб в этот час твои уста,

как бездыханные, молчали...

Вот - целомудрие печали,

глубин священных чистота.

Тристан

1

По водам траурным и лунным

не лебедь легкая плывет,

плывет ладья и звоном струнным

луну лилейную зовет.

Под небом нежным и блестящим

ладью, поющую во сне,

с увещеваньем шелестящим

волна передает волне.

В ней рыцарь раненый и юный

склонен на блеклые шелка,

и арфы ледяные струны

ласкает бледная рука.

И веют корабли далече

и не узнают никогда,

что это плачет и лепечет

луна ли, ветер иль вода...

2

Я странник. Я Тристан. Я в рощах спал душистых

и спал на ложе изо льда.

Изольда, золото волос твоих волнистых

во сне являлось мне всегда.

Деревья надо мной цветущие змеились;

другие, легкие, как сны,

мерцали белизной. Изольда, мы сходились

под сенью сумрачной сосны.

Я тигра обагрял средь тьмы и аромата,

и бег лисицы голубой

я по снегу следил. Изольда, мы когда-то

вдвоем охотились с тобой.

Встречал я по пути гигантов белоглазых,

пушистых, сморщенных детей.

В полночных небесах, Изольда, в их алмазах

ты не прочтешь судьбы моей.

1921 г.

x x x

Ты видишь перстень мой? За звезды, за каменья,

горящие на дне, в хрустальных тайниках,

и на заломленных русалочьих руках,

его я не отдам. Нет глубже упоенья,

нет сладостней тоски, чем любоваться им

в те чуткие часы, средь ночи одинокой,

когда бывает дух ласкаем и язвим

воспоминаньями о родине далекой...

и многоцветные мне чудятся года,

и колокольчики лиловые смеются,

над полем небеса колеблются и льются,

и жаворонка звон мерцает, как звезда...

О, прошлое мое, я сетовать не вправе!

О, Родина моя, везде со мною ты!

Есть перстень у меня: крупица красоты,

росинка русская в потускнувшей оправе...

x x x

Я помню только дух сосновый,

удары дятла, тень и свет...

Моряк косматый и суровый,

хожу по водам много лет.

Во мгле выглядываю сушу

и для кого-то берегу

татуированную душу

и бирюзовую серьгу.

В глуши морей, в лазури мрачной,

в прибрежном дымном кабаке

я помню свято звук прозрачный

цветного дятла в сосняке.

1923

Рождество

Мой календарь полу-опалый

пунцовой цифрою зацвел;

на стекла пальмы и опалы

мороз колдующий навел.

Перистым вылился узором,

лучистой выгнулся дугой,

и мандаринами и бором

в гостиной пахнет голубой.

23 сентября 1921, Берлин

На сельском кладбище

На кладбище - солнце, сирень и березки

и капли дождя на блестящих крестах.

Местами отлипли сквозные полоски

и в трубки свернулись на светлых стволах.

Люблю целовать их янтарные раны,

люблю их стыдливые гладить листки...

То медом повеет с соседней поляны,

то тиной потянет с недальней реки.

Прозрачны и влажны зеленые тени.

Кузнечики тикают. Шепчут кусты,

и бледные крестики тихой сирени

кропят на могилах сырые кресты.

1923

Viola tricolor

Анютины глазки, веселые глазки,

в угрюмое марево наших пустынь

глядите вы редко из ласковой сказки,

из мира забытых святынь...

Анютины глазки... Расплывчато вьется

по черному бархату мягкий узор,

лиловый и желтый, и кротко смеется

цветов целомудренный взор...

Мы к чистой звезде потеряли дорогу,

мы очень страдали, котомки пусты,

мы очень устали... Скажите вы Богу,

скажите об этом, цветы!

Простим ли страданью, найдем ли звезду мы?

Анютины глазки, молитесь за нас,

да станут все люди, их чувства и думы,



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать