Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Полное собрание стихотворений (страница 7)


25 апреля 1919, Афины

Странствия

Ты много странствовал. Рассказ холодный твой

я ныне слушаю не с завистью живой,

а с чувством сложного, глухого сожаленья.

Мне горько за тебя. Скитался долго ты;

везде вокруг себя единой красоты

разнообразные ты видел проявленья,

и многих городов в записках путевых

тобой приведены бесцветные названья.

Но ты не испытал тоски очарованья!

На желтом мраморе святилищ вековых,

на крыльях пестрых птиц, роскошных насекомых

узор ты примечал, не чуя Божества;

стыдливой музыке наречий незнакомых

с улыбкой ты внимал, а выучил слова

приветствий утренних, вечерних пожеланий;

в пустынях, в городах иль ночью, на поляне,

сияющей в лесу как озеро, о нет,

не содрогался ты, внезапно потрясенный

сознаньем бытия... И через много лет

ты возвращаешься, но смотришь изумленно,

когда я говорю, что сладостно потом

о странствиях мечтать, о прошлом золотом,

и вдруг припоминать, в тревоге, в умиленье

мучительном не то, что знать бы всякий мог,

а мелочь дивную, оттенок, миг, намек,

звезду под деревом да песню в отдаленье.

14 февраля 1920

x x x

Над землею стоит голубеющий пар.

Почки лип озарили аллею;

и с нелепою песенкой первый комар

мне щекочет настойчиво шею...

И тоску по иной, сочно-черной весне

вдохновенное воспоминанье

ах, какую тоску! - пробуждает во мне

комариное это жужжанье...

20 февраля 1920

Football

Я видел, за тобой шел юноша, похожий

на многих; знал я все: походку, трубку, смех.

Да и таких, как ты, немало ведь, и что же,

люблю по-разному их всех.

Вы проходили там, где дружественно-рьяно

играли мы, кружась под зимней синевой.

Отрадная игра! Широкая поляна,

пестрят рубашки; мяч живой

то мечется в ногах, как молния кривая,

то - выстрела звучней - взвивается, и вот

подпрыгиваю я, с размаху прерывая

его стремительный полет.

Увидя мой удар, уверенно-умелый,

спросила ты, следя вращающийся мяч:

знаком ли он тебе - вон тот, в фуфайке белой,

худой, лохматый, как скрипач.

Твой спутник отвечал, что, кажется, я родом

из дикой той страны, где каплет кровь на снег,

и, трубку пососав, заметил мимоходом,

что я - приятный человек.

И дальше вы пошли. Туманясь, удалился

твой голос солнечный. Я видел, как твой друг

последовал, дымя, потом остановился

и трубкой стукнул о каблук.

А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы,

что вот один из тех беспечных игроков

в молчанье, по ночам, творит, неторопливый,

созвучья для иных веков.

26 февраля 1920, Кембридж

* Футбол (англ.).

x x x

Безвозвратная, вечно-родная,

эти слезы, чуть слышно звенящие,

проливал я, тебя вспоминая.

Поглядел я на звезды, горящие,

как высокие скорбные мысли,

и лучи удлинялись колючие,

ослепили меня и повисли

на ресницах жемчужины жгучие.

О, стекайте по тайным морщинам,

слезы яркие, слезы тяжелые!

Над минувшим, над счастьем единым

разгорайтесь, лучи невеселые...

Все ушло, все дороги смешались,

разлюбил я напевы искусные...

Только звезды у сердца остались,

только звезды, большие и грустные...

4 марта 1920

Движенье

Искусственное тел передвиженье

вот разума древнейшая любовь,

и в этом жадно ищет отраженья

под кожею кружащаяся кровь.

Чу! По мосту над бешеною бездной

чудовище с зарницей на хребте

как бы грозой неистово-железной

проносится в гремящей темноте.

И, чуя, как добычу, берег дальний,

стоокие, по морокам морей

плывут и плещут музыкою бальной

чертоги исполинских кораблей.

Наклон, оправданное вычисленье

да четкий повторяющийся взрыв

и вот оно, Дедала сновиденье,

взлетает, крылья струнные раскрыв.

1918, Крым

Телеграфные столбы

Столбов однообразных придорожных

фарфоровые бубенцы и шесть

гудящих струн...

Скользит за вестью весть

шум голосов бесчисленных, тревожных

и жалобных скользит из края в край.

И ты - на бледной полосе дороги,

ты, странник загорелый, босоногий,

замедли шаг и с ветром замирай,

внимая проплывающему пенью.

Гудит, гудит уныние равнин,

и каждый столб ложится длинной тенью,

и путь далек, и ты один...

11 марта 1920

Каштаны

Цветущие каштаны, словно храмы

открытые, сияют вдоль реки.

Их красоту задуют ветерки

задорные, но в этот вечер - самый

весенний из весенних вечеров

они чудесней всех твоих даров,

незримый Зодчий! Кто-то тихо, чисто

в цветах звенит (кто, ангел или дрозд?),

и тени изумрудные слоистой

листвы и грозди розовые звезд

в воде отражены.

Я здесь, упрямый,

юродивый, у паперти стою

и чуда жду, и видят грусть мою

каштаны, восхитительные храмы...

20 мая 1920, Кембридж

x x x

Люблю в струящейся дремоте

сливаться с вечером, когда

вы смутно в памяти поете,

о, потонувшие года!

Люблю я тайные кочевья...

Целую умерших, во сне.

Колосья, девушки, деревья

навстречу тянутся ко мне.

Еще не дышит вдохновенье,

а мир обычного затих:

то неподвижное мгновенье

уже не боль, еще не стих.

И полумысли, полузвуки

вплывают в дымчатый мой сон,

белея в сумерках, как руки

недорисованных Мадонн...

(Отрывок)

Твоих одежд воздушных я коснулся,

и мелкие посыпались цветы

из облака благоуханной ткани.

Стояли мы на белых ступенях,

в полдневный час, у моря, и на юге,

сверкая, колебались корабли.

Спросила ты:

что на земле прекрасней

темно-лиловых лепестков фиалок,

разбросанных по мрамору?

Твои

глаза, твои покорные глаза,

я отвечал.

Потом мы побрели

вдоль берега, ладонями блуждая

по краю бледно-каменной ограды.

Синела даль. Ты слабо улыбалась,

любуясь парусами кораблей,

как будто вырезанными из

солнца.

29 мая 1920

* В С.: "Крым, 1918 г."

Романс

И на берег весенний пришли мы назад

сквозь туман исступленных растений.

По сырому песку перед нами скользят

наши узкие черные тени.

Ты о прошлом твердишь, о разбитой волне,

а над морем, над золотоглазым,

кипарисы на склонах струятся к луне,

и внимаю я райским рассказам.

Отражаясь в воде, колокольчики звезд

непонятно звенят, а над морем

повисает горящий, змеящийся мост,

и как дети о прошлом мы спорим.

Вспоминаем порывы разбрызганных дней.

Это больно, и это не нужно...

Мы идем, и следы наших голых ступней

наполняются влагой жемчужной.

8 июня 1920, Кембридж

Ласточки

Инок ласковый, мы реем

над твоим монастырем

да над озером, горящим

синеватым серебром.

Завтра, милый, улетаем

утром сонным в сентябре.

В Цареграде - на закате,

в Назарете - на заре.

Но на север мы в апреле

возвращаемся, и вот

ты срываешь, инок тонкий,

первый ландыш у ворот;

и, не понимая птичьих

маленьких и звонких слов,

ты нас видишь над крестами

бирюзовых куполов.

10 июня 1920

Тайная вечеря

Час задумчивый строгого ужина,

предсказанья измен и разлуки.

Озаряет ночная жемчужина

олеандровые лепестки.

Наклонился апостол к апостолу.

У Христа - серебристые руки.

Ясно молятся свечи, и по столу

ночные ползут мотыльки.

1918, Крым

E. L.

Она давно ушла, она давно забыла...

Ее задумчивость любил я... Это было

в апреле лет моих, в прелестные лета,

на севере земли... Печаль и чистота

сливались в музыку воздушную, в созвучья

нерукотворные, когда, раздвинув сучья,

отяжелевшие от желтых звезд и пчел,

она меня звала. Я с нею перечел

все сказки юности, туманные, как ивы

над серым озером, на скатах, где, тоскливый,

играл я лютикам на лютне, под луной...

Ее задумчивость любил я. Надо мной

она как облако склонялась золотое,

о чем-то сетуя и в счастие простое

уверовать боясь. Ее полуобняв,

рассказывал я сны. Тогда, глаза подняв

(и лучезарная в них осень улыбалась),

она глядела вдаль, и плавно колебалась

тень ивовой листвы на платье, на плечах

ее девических, а волосы в лучах

горели призрачно... и все так странно было...

Она давно ушла, она давно забыла...

М. Ш.

Я видел, ты витала меж алмазных

стволов и черных листьев, под луной,

воздушно выбегала из бессвязных

узоров сумрака на луг лесной.

Твое круженье было молчаливо,

как ночь, и вдохновенно, как любовь...

Руками всплескивала, и тоскливо

склонялась ты, и улетала вновь.

И волосы твои струились, ноги

стремительно сияли, и луна

в глазах плясала... Любовались боги

лесные, любовалась тишина...

А жизнь, а жизнь, распутывая тени,

к тебе тянулась, бредила, звала,

но пеньем согласованных движений

ты властно заколдована была...

x x x

Кто меня повезет

по ухабам домой,

мимо сизых болот

и струящихся нив?

Кто укажет кнутом,

обернувшись ко мне,

меж берез и рябин

зеленеющий дом?

Кто откроет мне дверь?

Кто заплачет в сенях?

А теперь - вот теперь

есть ли там кто-нибудь,

кто почуял бы вдруг,

что в далеком краю

я брожу и пою,

под луной, о былом?

8 августа 1920

* В С.: "Берлин, 1921 г."

Павлины

Павы ходили, перья ронили,

а за павами красная Панна,

Панна Марыя перье зберала,

веночек вила.

(Стих пинских калик перехожих)

Видели мы, нищие, как Мария Дева

проходила мимо округлого дворца;

словно отголосок нездешнего напева,

веяло сиянье от тонкого лица.

Облаков полдневных, бесшумно-своенравных

в синеве глубокой дробилось серебро.

Из-под пальмы выплыли три павлина плавных

и роняли перья, и каждое перо,

то в тени блестящее, то - на солнце сонном

легкое зеленое, с бархатным глазком,

темною лазурью волшебно окаймленным,

падало на мрамор изогнутым цветком.

Видели мы, нищие, как с улыбкой чудной

Дева несравненная перья подняла

и венок мерцающий, синий, изумрудный,

для Христа ребенка в раздумий сплела.

2 августа 1920

В раю

Здравствуй, смерть! - и спутник крылатый,

объясняя, в рай уведет,

но внезапно зеленый, зубчатый,

нежный лес предо мною мелькнет.

И немой, в лучистой одежде,

я рванусь и в чаще найду

прежний дом мой земной, и, как прежде,

дверь заплачет, когда я войду.

Одуванчик тучки апрельской

в голубом окошке моем,

да диван из березы карельской,

да семья мотыльков под стеклом.

Буду снова земным поэтом:

на столе открыта тетрадь...

Если Богу расскажут об этом,

Он не станет меня укорять.

13 августа 1920

x x x

Мерцательные тикают пружинки,

и осыпаются календари.

Кружатся то стрекозы, то снежинки,

и от зари недолго до зари.

Но в темном переулке жизни милой,

как в городке на берегу морском,

есть некий гул; он дышит смутной силой,

он ширится; он с детства мне знаком.

И ночью перезвоном волн да кликом

струн, дальних струн, неисчислимых струн,

взволнован мрак, и в трепете великом

встаю на зов, доверчив, светел, юн...

Как чувствуешь чужой души участье,

я чувствую, что ночи звезд полны,

а жизнь летит, горит, и гаснет счастье,

и от весны недолго до весны.

14 августа 1920

* В С.: "14. 8. 21."



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать