Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Полное собрание стихотворений (страница 8)


Лес

Дорога в темноте печалится лесная,

о давних путниках как будто вспоминая,

о бледном беглеце, о девушке хромой...

Улыбка вечера над низкой бахромой

туманно-гладких туч алеет сквозь ольшаник.

Иди себе да пой, упорный Божий странник,

к тебе навстречу ночь медлительно летит.

Все глуше под листвой дорога шелестит,

истлевшую красу вбирая все покорней,

и всюду расползлись уродливые корни,

как мысли черные чудовищной души.

Лес жаден, ночь слепа, ночлег далек, спеши.

Чу... ветер или зверь? не ведаешь... То справа,

в тумане меж стволов, пустынно-величава,

распустится луна, то слева из листвы

тропинка выбежит, и жуткий гук совы

проснется в глубине, как всплеск на дне колодца.

Порою же мелькнут над отблеском болотца

семь-восемь сосенок причудливой чредой;

в луче ты различишь цветов пушок седой

да ягоды глухой дремотной голубицы.

Пройдешь, заденешь ветвь, и плач незримой птицы

вновь скатится, замрет, и длительный двойник

ответит издали...

Да, сказочен твой лик,

да, чуден ропот твой, о хмурый, о родимый.

Под тучами листвы звучат неутомимо

от вешних сумерек до пасмурной зари

лесные голоса. Поди же разбери,

что клич разбойничий, что посвист соловьиный.

Все отзвуки земли слились в напев единый,

и ветер мечется, и, ужаса полна,

под каждой веткою свивается луна.

Так ночью бредит лес величественно-черный,

и лютый, и родной... О путник, ты упорной

да ровной поступью, да с песнями иди,

пока в нечаянном просвете впереди

не развернется даль полей - еще лиловых

в тот свежий, юный день. О странствиях суровых

тогда забудешь ты. За полем вспыхнет день

на крышах, имена оврагов, деревень

чирикнут в памяти, простые, дорогие...

И это вещий путь. И это ты - Россия.

Возвращение

Я всем вам говорю, о странники! - нежданный

глубокий благовест прольется над туманной

землей, и, полный птиц, волнистый встанет лес,

черемухой пахнет из влажного оврага,

и ветру вешнему неведомый бродяга

ответит радостно "воистину воскрес".

В полях, на площадях, в толпе иноплеменной,

на палубе, где пыль толпы неугомонной

бессонного кропит,- да, где бы ни был он,

как тот, кто средь пустой беседы вдруг приметит

любимый лик в окне - так встанет он и встретит

свой день, свет ласковый и свежий, свет и звон.

И будет радостно и страшно возвращенье.

Могилы голые найдем мы - разрушенье,

неузнаваемы дороги,- все смела

гроза глумливая, пустынен край, печален...

О чудо. Средь глухих, дымящихся развалин,

раскрывшись, радуга пугливая легла.

И строить мы начнем, и сердце будет строго,

и ясен будет ум... Да, мучились мы много,

нас обнимала ночь, как плачущая мать,

и зори над землей печальные лучились,

и в дальних городах мы, странники, учились

отчизну чистую любить и понимать.

22 октября 1920

Поэт

Он знал: отрада и тревога

и все, что зримо на земле

все только бред и прихоть Бога,

туман дыханья на стекле!

Но от забвенья до забвенья

ему был мир безмерно мил,

и зной бессменный вдохновенья

звуковаятеля томил.

На крыльях чудного недуга

летя вдоль будничных дорог,

дружил он с многими, но друга

иметь он, огненный, не мог!

И в час сладчайший, час напрасный,

коснувшись бледных тайн твоих,

в долине лилий сладострастной

он лишь сорвал душистый стих!

Осень

Вот листопад. Бесплотным перезвоном

сад окроплен. Свод легок и высок.

Клен отдает со вздохом и поклоном

последний свой узорный образок.

И на листе огнистый ангел вышит,

и радужна меж грядок борозда,

и у крыльца стеклянного чуть дышит

сиротка ель, как черная звезда.

Подражание древним

Дия, мой бледный цветок, поверь ты случайному другу!

Звезд непорочных полна мраморной просади глубь.

Муж твой не видит, вставай,- уходи ты отсюда, молю я!

Дышит стоокая ткань, сердце амфоры горит,

ластятся к тучному богу блудницы, как легкие водны,

брови блаженно подняв, пьет он, чудовищный Вакх,

пьет он, и липкая влага, рыжую шерсть обагряя,

льется по жирной груди. Тут же, в сияньи цветном,

выпятив смуглый живот, пьяный мальчик, смеясь, орошает

смятый, упавший венок рдяных уродливых роз.

Песни. Бесстыжие стоны. Золотоногая дева

вьется средь томных гостей, вторя движеньям любви;

вот разбежался один, поймал на лету плясунью,

и покатился тимпан, по полу праздно звеня.

Дия, молю я, уйдем! Твой муж поседелый, беззубый

спит, благодарно прильнув к вялому юноше... Встань,

выйдем мы в сад незаметно, там тихо, пустынно; грозди

лунного света и мглы пышно свисают с ветвей.

Сочная ночь над землей алмазным стоит вертоградом;

жажду полней утолит сладость холодная звезд.

Дия, мои корабли ожидают в недальнем заливе!

В край увезу я тебя стройный, как зодчего сон...

Горы там, горы одни! Вырезные, немые вершины,

гордо прорвав облака, внемлют бесплотным богам...

Будем мы там пировать в гостях у луны величавой,

рядом, на черной скале... Дия, мой бледный цветок...

19 января 1923, Берлин

Lawn-tennis

Юноша, белый и легкий, пестрым платком подпоясан;

ворот небрежно раскрыт, правый отвернут рукав.

Встал он, на гладком лугу, за черту, проведенную мелом,

голову поднял с улыбкой, мяч серебристый подкинул,

выгнувшись, плавно взмахнул многострунной широкой лаптою

миг,- и со звуком тугим мяч отлетает и бледной

молнией падает там, где стоит, ожидая, такой же

юноша, белый и легкий; миг,- и со звуком ответным

мяч возвращается вновь через сетку, чуть вздутую ветром.

Мягкие синие тени бегут по траве озаренной.

Поодаль зыблется вяз. На ступени, у двери стеклянной,

лоснится лейка забытая. Дышат, блестят занавески.

В доме прохладно и пусто, а тут, на

упругой поляне,

гонится ветер за солнцем, и будет до вечера длиться

легких мячей перезвон,- юности белой игра...

10 декабря 1920

* Теннис (англ.).

Бабочка

(Vanessa aniiopa)

Бархатно-черная, с теплым отливом сливы созревшей,

вот распахнулась она; сквозь этот бархат живой

сладостно светится ряд васильково-лазоревых зерен

вдоль круговой бахромы, желтой, как зыбкая рожь.

Села на ствол, и дышат зубчатые нежные крылья,

то припадая к коре, то обращаясь к лучам...

О, как ликуют они, как мерцают божественно! Скажешь:

голубоокая ночь в раме двух палевых зорь.

Здравствуй, о, здравствуй, греза березовой северной рощи!

Трепет, и смех, и любовь юности вечной моей.

Да, я узнаю тебя в Серафиме при дивном свиданье,

крылья узнаю твои, этот священный узор.

1917-1922

Велосипедист

Мне снились полевые дали,

дороги белой полоса,

руль низкий, быстрые педали,

два серебристых колеса.

Восторг мне снился буйно-юный,

и упоенье быстроты,

и меж столбов стальные струны,

и тень стремительной версты.

Поля, поля, и над равниной

ворона тяжело летит.

Под узкой и упругой шиной

песок бежит и шелестит.

Деревня. Длинная канава.

Сирень цветущая вокруг

избушек серых. Слева, справа

мальчишки выбегают вдруг.

Вдогонку шапку тот бросает,

тот кличет тонким голоском,

и звонко собачонка лает,

вертясь пред зыбким колесом.

И вновь поля, и голубеет

над ними чистый небосвод.

Я мчусь, и солнце спину греет,

и вот нежданно поворот.

Колеса косо пробегают,

не попадая в колею.

Деревья шумно обступают.

Я вижу старую скамью.

Но разглядеть не успеваю,

чей вензель вырезан на ней.

Я мимо, мимо пролетаю,

и утихает шум ветвей.

30 сентября 1918

x x x

Вдохновенье - это сладострастье

человеческого "я":

жарко возрастающее счастье,

миг небытия.

Сладострастье - это вдохновенье

тела, чуткого, как дух:

ты прозрел, ты вспыхнул на мгновенье,

в трепете потух.

Но когда услада грозовая

пронеслась, и ты затих,

в тайнике возникла жизнь живая:

сердце или стих...

Cologne

x x x

Обезьяну в сарафане

как-то ряженый привел;

вперевалку подбежала,

мягко вспрыгнула на стол.

Села (бисерные глазки,

гнусно выпученный рот...)

с человеческой ужимкой

книгу чудище берет,

книгу песен, книгу неги...

А она-то лапой хвать!

вмиг обнюхала страницы

и давай их вырывать!

Пальцы рыжие топырит;

молчаливо, с быстротой

деловитою, кромсает

сердце книги золотой...

x x x

Карлик безрукий во фраке,

глупый, неловкий пингвин,

помнишь сиянье во мраке,

синие выступы льдин?

Помнишь зарницы ночные,

кольца и складки огня?

Помнишь туманы седые

длинного, длинного дня?

Грустная птица, смешная,

глядя на нас, на людей,

плачешь ли ты, вспоминая

ласковых черных моржей?

Помнишь ли птицу-подругу,

встречи на высшей скале,

вьюгу, волшебную вьюгу,

снежные вихри во мгле...

Ах, эти встречи! А ныне:

душный, искусственный грот,

имя твое по-латыни,

пятиалтынный за вход...

* Сентябрь 1917 *

Итальянке

К тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле,

душа моя плывет в зазубристой гондоле;

осталось горе за кормой.

Я рад, что до конца молчали мы упрямо,

что в пышный, страшный сад не вышли мы из храма

любви глубокой и немой:

на каменных устах прекрасного былого

улыбкою горит несказанное слово,

невоплощенная мечта,

как световой двойник стоцветной, вечной зыби,

дрожащий, над водой, на внутреннем изгибе

венецианского моста...

На Голгофе

Восходит благовоние сырое

со дна долин, и в небе, над холмом,

на трех крестах во мгле белеют трое...

Там женщина, в унынии немом,

на среднюю, на черную вершину

глядит, глядит... Провидеть ей дано,

что в горький час ее земному сыну

всего живей воспомнилось одно...

Да,- с умиленьем сладостным и острым

(колени сжав, лицо склонив во мглу...),

он вспомнил домик в переулке пестром,

и голубей, и стружки на полу.

x x x

Блаженство мое, облака и блестящие воды

и все, что пригоршнями Бог мне дает!

Волнуясь, душа погружается в душу природы,

и розою рдеет, и птицей поет!

Купаюсь я в красках и звуках земли многоликой,

все яркое, стройное жадно любя.

Впитал я сиянье, омылся в лазури великой,

и вот, сладость мира, я славлю тебя!

Я чувствую брызги и музыку влаги студеной,

когда я под звездами в поле стою,

и в капле медвяной, в росинке прозрачно-зеленой

я Бога, и мир, и себя узнаю.

Заря ли, смеясь, восстает из смятенья цветного,

я к голой груди прижимаю ее...

Я - в яблоке пьяная моль, и мне рая иного

не надо, не надо, блаженство мое!

x x x

Я без слез не могу

тебя видеть, весна.

Вот стою на лугу,

да и плачу навзрыд.

А ты ходишь кругом,

зеленея, шурша...

Ах, откуда она,

эта жгучая грусть!

Я и сам не пойму,

только знаю одно:

если б иволга вдруг

зазвенела в лесу,

если б вдруг мне в глаза

мокрый ландыш блеснул

в этот миг, на лугу,

я бы умер, весна...

1920

Домой

На мызу, милые! Ямщик

вожжою овода прогонит,



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать