Жанр: Русская Классика » Павел Настин » Сны, рассказанные мальчику (страница 4)


- А ты добрый?

- Нет.

- А ты что, много куришь теперь?

- Да, получается.

- А почему? Тебе плохо?

- Да, только... вообще-то я хотел рассказать тебе сон про Калининград, только ты его не узнаешь - это будущий город, он изменился, прошедшее в будущем, это так бывает.

- А у тебя теперь есть дети?

- Сын, похож на тебя, только ему не так плохо. Он тебя любит.

- Это правда? А я буду помнить все это, когда проснусь?

- Не знаю, это не так важно, все равно ты сделаешь все, о чем я расскажу тебе, и время замкнется в кольцо, и ты спросишь меня:

- А ты можешь умереть, если будешь курить. Сколько тебе лет сейчас?

- Двадцать пять.

- А мне тринадцать только что исполнилось.

- Я знаю, я ведь помню тебя. Все-все.

- А ты еще приснишься мне?

- Если захочешь.

- Захочу. А ты, расскажи мне про корабли. Я люблю читать. А ты любишь?

- Да я люблю читать.

- У меня много книг есть. Где ты живешь?

- В Калининграде, на Шиллера.

- Ну расскажи, а ты счастливый, а в кого ты влюбился, а у тебя жена?

- Да, да, все так, я хотел тебе рассказать.

- А ты биолог или штурман?

- Ни то, ни другое. Я биофак закончил, а занимаюсь торговлей, таможней, точнее, еще транспортом, вот, стал лекции по этому поводу читать недавно, не ожидал?

- Ой-ой-ей, а как же? А почему ты не стал?

- Давай потом, мне скоро пора - светает. Засыпай, я расскажу тебе...

- Не, не надо, лучше давай поговорим еще, так удивительно, я все равно не усну теперь, мне завтра не надо рано вставать. Разве это возможно, чтобы ты? Наверное, это мне снится, я все равно не хочу, чтобы сон кончился, но странный какой сон. Я хочу его запомнить.

- Там, где я живу, начался ноябрь: голые деревья, пасмурное небо, низкое, как потолок, дожди и ветер, ты знаешь. Недавно я ехал в грузовике по пустому шоссе - по окружной дороге, я видел летящие в лобовое стекло скелеты крон - черно-зеленые, патиновые, закругленные кроны, неподвижные ветви. Я увидел: Земля вцепилась в воздух небес корнями древесных крон, чтобы напиться света, чтобы удержаться и не упасть. Земля, где всякая даже самая маленькая вещь, мелочь, пылинка - висит на прозрачно дрожащей нити Его любви, силой ее мир стал быть и есть теперь, в каждом догорающем сейчас. А после работы я писал тебе, чтобы ты прочел это, пусть даже с опозданием на двенадцать лет. Поверь, это правда. Ты и сам увидишь. Но мне пора, до свидания.

- Пока, приди еще. Я хочу посмотреть на тебя.

- Пока, как-нибудь в другой раз посмотришь.

Ты рассказываешь сам себе о мальчике, и только ты знаешь, что есть правда, а что нет. Но, все-таки, даже ты сам, рассказывающий себе о себе, угадываешь эту правдивость по косвенным признакам: так ли передан трепет, биение его сердца, его ли это грусть, или привнесенная тобой из далекого от него зимнего вечера в брюхе каменного парохода, плывущего из здесь и сейчас в темноту завтра, навстречу серому дню с этикеткой "еще один день".

Его мелочи, небрежно выдуманные мной действительные обстоятельства его жизни, и снег идет. Я думаю: вот он - там, в глубине времени, он там все еще жив, обреченный каждый день на серый пасмурный день, приговоренный жить в том времени. И мне становится стыдно за свою небрежность, мои игрушки - его жизнь, его навсегда застывшая в аду прошедшего времени жизнь.

VIII

Нехорошо, теперь он знает, кто я. Но он - ребенок и сам себе не верит, принимая меня за причудливый сон, он будет думать над ним, и решит, что я ему приснился. Он - скептик, позитивный бритвенный прибор от "Оккама и Ко", он сомневается в себе, так что мне, скорее всего, не приходится рассчитывать на честь быть. Обидно немного даже, только не пытайся его переубедить, настойчивость утвердит его во мнении, что ты - не вписывающаяся в мир ошибка восприятия, причиной тебе - темнота ночи. Да и не этом была цель, чтобы быть узнанным.

Я хотел рассказать ему о городе - о том, который и без моей подсказки снится ему, снятся запахи, шум, троллейбусный гул, возвещающий час ночи, когда его не заглушает автомобильный рев и резиновое шуршание, скрип, ночной грохот по эту сторону реки. Мои рассказы о его городе однообразны, просто квинтэссенция. Сменим пластинку.

IX

Рефлексия - муравьиная кислота электрического бесцветного бега импульсов или тонкая аниматорская работа - струение радуги вдоль позвоночника, но если невозможно стало любить, если нечем и некого, если душа пересохла, если потаенная влажность ее - как готовность раскрыться и впустить в себя... если... Ночь щурится в окно сквозь жалюзи. Ночь не войдет ко мне. Если... и смыслы замерзают в пустынном воздухе одинокого сердца, кровь превратилась в пыль, вода превратилась в пыль, распад - отчаяние, бегство, взгляд, брошенный на ненужное тело - соляной столп. Все. Так я говорил себе, сгорбившись над столом, заполночь, повернувшись спиной к спящей жене, она устала, я - нет, машины не устают, - они ломаются. Если... сказать об этом мальчику, сможет ли он спасти меня от? Он идет к пропасти себя с широко открытыми глазами, опасаясь отнюдь не острых краев, нет, лишних сущностей, отбрасывает их от себя подальше носком ботинка, он любит себя, и теперь я знаю, как много от него зависит: я хочу, чтобы ты спас меня, мальчик. Я прошу тебя: остановись, поверни обратно, и я буду жить долго и счастливо и умру в один день и так далее. Как в смешной сказке о рыбаке и рыбке или о рыбаке и девушке, которая ждала его etc... и сия пучина поглотила ея в один момент. Иногда мне жалко его: он несчастен и не рад, он боится и ему очень одиноко и страшно ночами, если приснится что-нибудь нехорошее - он лежит до утра без сна, укрывшись с головой и дышит противным жарким воздухом своего дыхания в страхе найти глазами в

углу ЕГО, кто пришел за ним. Больше он боится дня и людей, которые ходят на двух ногах, как он, только несовпадение с ними все отчетливее, и в этом кроется опасность, осознанная мальчиком как опасность, - его убьют за это, он знает. Не бойся все равно убьют, бойся - все равно убьют.

X

Ты встал, - половина первого, зенит, жара, не раньше, чем через полтора часа белое чудище, великий и ужасный Гудвин, переползет на ту сторону шиферной крыши - с глаз долой. Голова болит, есть охота. Я говорил, спать надо было ночью, а не задавать мне дурацкие вопросы. Все равно ты думаешь: болит голова, странный сон, я его хорошо запомнил, каникулы кончились, осталось два дня в запасе, можно поехать на море, вопрос: куда именно? Жаль лета, такое стремительное, каждый день тянулся как целый осенний месяц, а все равно: конец, неожиданность, школьная каторга, три месяца дождей и ветра, холода, гриппа, тоска, настоящая зимняя тоска. Но это тогда, а пока я хочу есть и пить. Телевизор все равно намертво засвечен солнцем. Лежать у его ножек как дохлый тюлень и, по-собачьи высунув язык, дышать, выпучив глаза от жары. Не-еет! Поеду на горпляж. Старая кожаная сумка, полотенце, коврик. Лимонад и булка будет куплена по дороге. Автобус полон, толпа пахнет потом, липнет, толкается, толпится, мешается, возится, автобус ползет медленно в горку, переваливает через цепь курганов, сваливается в низину, остановка, выход, асфальт, к которому прилипают подошвы сандалий. Спуск, у начала длинной крутой лестницы миндаль, орехи поедаются зелеными с тайным опасением отравиться, видимо, не успевают созреть в наших краях. Сверху пляж виден на километр, лежбище! узкая полоска грязного ракушечного песка почти не видна - ТЮЛЕНИ, толстые и не очень, КОЛБАСА, поджариваются, блин. Мальчик зол - в такой каше только и загорать, ничуть не лучше автобусной парилки. Спрашивается, на кой люди валят на юг летом, чтобы вот так валяться на грязном песке, который они по неопытности принимают за настоящий черноморский пляж, пока не хватит солнечный удар, или не обгорит кожа до волдырей. Идиоты, я присоединяюсь к вам, идиоты. И мальчик направляется на щелястый скрипучий пирс для СЧС-ов, средних черноморских сейнеров, - это крошечная ржавая посудина для ловли хамсы, тюлки или керченской сельди, кошельковый лов.

Мальчишки ныряют в воду, дедок какой-то странный ловит бычков, все порядочные бычки, дед, в этих краях давно уже попались, а те, что не попались - такие, должно быть, хитрые сволочи, что их и есть страшно - в больницу попадешь. Прыгать головой вперед здесь кажется ему опасным, он осторожен у воды, все-таки дней десять назад здесь у него на глазах утонули два близнеца, им лет по десять было, очень просто: плавали на надувном круге метрах в десяти от берега, перевернулись, хорошо еще, что их быстро хватились искать, один остался жив - откачали, мать в больнице с инфарктом теперь, один - тоже в больнице, другой - в потресканной и каменной от засухи земле. Бледная синева губ, блевотина, хриплый детский плач, истерика женщины, обморок, белая машина "скорой". Ладно, прыгаю. Тьфу, какая все-таки здесь грязная вода! Нагонный ветер взмутил ее, обрывки водорослей, просто плавающая на поверхности грязь, вылезаю, к черту. Мальчик сидит на краю причала, смотрит на рыбаков, на вытаскиваемую из воды рыбешку, на поплавки, оценивает спиннинги, грузила, леску. Плечи горят, пора домой, так и не загорел за лето: настоящий керчанин не загорает - это свинство.

Солнце ползет над водой, после обеда часам к пяти приходит прогулочный катер, на нем можно попасть прямо в центр - он причалит на городской набережной, да это же, блин, классно. Билет - 10 копеек, плыть - час. В проливе свежо, он стоит на баке, свесившись глядит на волны, разбегающиеся от бортов, дельфины, часто их видно возле мыса, оседлали волну, народ вывалился на палубу: смотри, смотри, дельфины! К ним никто не привыкает, они всегда собирают зрителей. Серый раскаленный набережный бетон наплывает, земля! Послеобеденная эпоха невеликих географических открытий.

XI

Он ложится в постель, он лежит, долго лежит с открытыми глазами, он слушает. Он представил себе путешествие, путешествие как цель, паломничество ни к чему. Никуда. День оставил на коже налет солнечных ожогов и соленого зуда от морской воды, больно плечам. Тело горит, по привычке, по инерции дня, лето кончается, близятся дожди, прожорливая осенняя серость и тьма, оттого еще слаще замирание последних дней лета. И так вечернее время впадает в черную воду ночного озера, их тела в тысячах комнат, в смешных пародийных саванах простынь, тела, покрытые остывшим в прохладе вечера потом, также щиплющем обожженную кожу, их тела вплывают в озеро сна. Они становятся другими, может быть, - сами собой, начинается ночная жизнь, о которой, впрочем, они ничего не помнят по утрам. И не надо. Мальчик уцепился за тростник в вечерней воде, уловка! они там, а он все еще здесь - наедине с собой, они уже спят, а он все еще прислушивается к музыке улиц, отделенных по старой больничной привычке от него стеклом оконной решетки. Липкая сладость плодов, дрозофилы, низкое солнце, долгий вечер у телевизора, все, как и все в конечном итоге, если он когда-нибудь наступает, все сменяется тишиной. Он уснет на пару часов, будильник поставлен на четыре утра. Рюкзак собран. В пять надо быть на автовокзале. Настоящий поход. Тридцать пять километров.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать