Жанры: Иронический Детектив, Боевики » Фредерик Дар » Голосуйте за Берюрье! (страница 25)


– Я уже не помню, – бормочет доблестный Сан-Антонио, человек, способный заменить таблицу умножения и чихательный порошок. – Нет, я не помню, на чем мы остановились, но зато могу тебе сказать, к чему мы пришли! К нулю, приятель! Мамаша Монфеаль только что рассказала мне о вашем разговоре. Надо признать, что мы поторопились радоваться.

У бедняги широко, словно шляпа с велюровыми полями, раскрывается рот. Он уже видел себя комиссаром Мэгре, улучшенным Шерлоком, а теперь ему предстоит разочарование.

– Ну ничего, – успокаиваю я его. – В нашей профессии всегда так: приходится наносить много ударов, куда надо и куда не надо, прежде чем нокаутируешь противника.

Глава XVIII

Если и есть хоть одно существо, которому радостно видеть очаровательного Сан-А, так это Фелиция, моя славная мама.

– Мой мальчик! – ликует она. – Я уже начала волноваться.

– Что за мысли, мама, ну почему?

– Не знаю, просто так...

– У тебя есть какие-нибудь новости?

Она вновь становится серьезной.

– Я не осмеливаюсь, – говорит она.

– Что не осмеливаешься?

– Рассказать тебе о результатах моих поисков.

Такой маму я еще никогда не видел. Если и она начнет напускать на себя вид сотрудника Второго отдела, то пиши пропало. Обычно она очень непосредственна.

– Почему?

– Потому что боюсь ошибиться, Антуан.

Это значит, что она что-то раскопала.

– Все же расскажи. Все, что ты ни скажешь, против тебя не обернется. Мы с тобой не в Штатах.

– Ну так вот. Когда ты уехал, я стала размышлять. И мне пришло в голову, что наша гостиница расположена по дороге в церковь и что история с машиной произошла до мессы.

– Не улавливаю связи.

– Я пошла поговорить с мальчиками из церковного хора.

Я щелкаю пальцами и восторженно целую ее.

– Гениально. Теперь я знаю, кому я обязан исключительным даром, который обеспечил мне такую известность!

– Будь поскромнее, Антуан, – советует она мне нежно, стараясь не рассмеяться. – Ну вот, я поговорила с двумя мальчиками из хора, и один из них сказал, что он видел какого-то человека, закрывавшего дверцу твоей машины.

– Так это же чудесно! Кто?

– Жано!

– Какой Жано? Кто такой Жано?

– Посудомойщик в нашей гостинице.

Она хватает меня за предплечье и сжимает его.

– Я боюсь, не соврал ли он. Можно ли верить показаниям мальчишки? Это же так серьезно, понимаешь?

– Не беспокойся, мама, у меня есть опыт.

И правда, ребята, я знаю по меньшей мере тысячу двести дам, которые вам это подтвердят.

Маму все равно одолевает беспокойство. Она так добра, что переживает за этого вышепоименованного Жано.

– А потом, – вновь говорит она, – Жано, может, просто посмотрел твою машину, не сделав ничего дурного.

– Ну, конечно, не переживай, я сумею его проинтервьюировать мягко.

Я запечатлеваю новый успокоительный поцелуй на лбу моей доброй старушки. Затем отправляюсь на кухню. Хозяин весь в работе. Он готовит для разнообразия телятину в сметане, с приправой из парижских грибов, выращенных в Фуйи-ле-Трюф. Его подручный, он же скверный повар, посудомойщик, истопник и козел отпущения, находится рядом с ним и проворно размешивает соус бешамель.

Я смотрю ему прямо в глаза и констатирую, что они бегают, словно мышь в западне.

«Так-так», – говорю я себе, ибо я хорошо владею этим способом общения.

Хозяин силится продемонстрировать хорошее настроение, хотя далек от того, чтобы его испытывать.

– Вам что-нибудь нужно, господин комиссар?

– Да, я хотел вас попросить одолжить мне минут на десять Жано. Мне надо погрузить тяжелую вещь и нужна помощь.

Хозяин «Сторожевой башни» сдерживает гримасу неудовольствия.

– Это срочно?

– Срочно, – отвечаю я.

– Ладно, – говорит поджариватель коровьих сыновей, – оставь, Жано, свой соус и поторопись!

Я ухожу с Жано, следующим за мной по пятам. Ему явно не по себе. Я чувствую, что искусное расследование, проведенное моей мамой, не замедлит принести свои плоды.

– Куда мы идем? – квакает Жано (он бы охотнее каркнул, но у него не получается "р")

Жано – крепкий парень лет двадцати трех с узким, как лента пишущей машинки, лбом, потухшими глазами и большим слюнявым ртом. Думаю, что ему всю жизнь придется быть посудомойщиком, причем отнюдь не в команде капитана Кусто, – это я вам говорю!

– Ко мне в комнату, – кратко отвечаю я.

Мы поднимаемся. Когда мы входим, он машинально ищет глазами чемодан или другую тяжелую вещь, которая подтвердила бы предлог, под которым я реквизировал его у хозяина. Но ничего похожего не находит.

Я закрываю дверь на ключ, вынимаю его и начинаю им поигрывать, что заставляет побледнеть бедного парня. Используя ключ как ствол револьвера, я прижимаю его к широкой груди мойщика посуды. Он отступает. Я его безжалостно подталкиваю к вольтеровскому креслу и вынуждаю сесть

– Тебе сколько лет, мой маленький Жано? – сладким голосом спрашиваю я его.

– Двадцать четыре, – невнятно бормочет он.

– Следовательно, ты совершеннолетний и у тебя есть все прививки. Такая проделка, которую ты совершил сегодня утром, обойдется тебе лет в пять тюрьмы, это в том случае, если ты еще не сидел.

Его слюна превращается в гипс. Он не в состоянии ее проглотить, и она остается у него прилипшей к небу.

– Но я...

– Ты?

Он растерян, и его нижняя челюсть начинает слегка дрожать

– Давай-давай, ты собирался что-то сказать...

– Нет, я...

Мне его жаль Жано не кретин, но его интеллект развит меньше, чем его бицепсы.

– Ту штуковину, которую ты сегодня утром сунул под сиденье моей тачки, кто тебе ее дал?

В его голове, должно быть, одновременно звонят базельские и арагонские колокола. Взгляд несчастного неподвижен, и сопля школьника выползает из его бледного носа.

– Ты не хочешь говорить здесь? Ты предпочитаешь, чтобы мы отправились

поговорить об этом в комиссариат? Ладно, как хочешь.

Он делает растерянный жест

– Я... Это... это была шутка, господин комиссар.

– Уф! Выложил!

От него нетрудно будет добиться признания.

– У тебя очень разрушительные шутки, Жано.

– Я хотел... это из-за газет... Когда я узнал, что господин Берюрье... Это чтобы поиграть в того сумасшедшего, понимаете?

Вот она где опасность прессы! Она распространяет определенные мнения, создает различные мифы и героев отделов происшествий, и слабые головой люди, подобные этому поваренку, попадаются на удочку. Им хочется убедить себя, что они тоже не робкого десятка, и они бросаются на поиски приключений.

– А, так ты хотел поиграть в сумасшедшего, приятель?

– Я не знал, что дело так обернется. Это была всего-навсего учебная граната, которую я прихватил из армии. Я думал только попугать вашего друга.

Я пристально смотрю на бедолагу, вертя ключ на указательном пальце.

– И ты не подумал, что в твоей так называемой гранате может оказаться порох? Порох, от которого загорелись сиденья! Ну и болван же ты!

Я не выдерживаю и даю ему две крепких пощечины. Угробить почти новую машину, чтобы поиграть в злодея! Есть от чего возмутиться.

Какое-то мгновение меня одолевает желание засадить за решетку эту личинку. Затем я отдаю себе отчет, что этим я не окажу обществу услуги. До сих пор он был просто глуп. В тюрьме он станет злым. Может, нынешний урок окажется для него спасительным, и на будущее он потеряет желание оригинальничать? В любом случае страховая компания оплатит сгоревшую тачку! И потом есть еще Фелиция. У нее исстрадалось бы сердце, узнай она, что из-за нее маленькому негодяю доведется отведать сырой соломы тюремных камер. Я поднимаю его за отвороты куртки в мелкую клетку.

– Послушай, гаденыш! Я даю тебе шанс. Если пойдешь правильной дорогой, все будет в порядке. Но, если ты споткнешься, тебя отправят шить шлепанцы до тех пор, пока не заплесневеешь, понял? И это не пустые угрозы. За тобой будут присматривать. Считай, что тебе повезло, поскольку сердце у меня столь же большое, как и твоя глупость. А теперь давай проваливай!

У него по щекам текут слезы. Он останавливается у двери и лепечет:

– Она закрыта на ключ!

Я отпираю дверь. Проходя мимо меня, он прикрывает лицо рукой, но получает удар моей ножкой 42-го размера в задницу. Это помогает ему одолеть шесть ступенек вниз без остановок. Едва он исчезает, как появляется моя встревоженная мама.

– Ну что?

– Это был действительно он. Он использовал учебную гранату. Ему захотелось побыть оригинальным.

– Что ты с ним сделал?

– Влепил пару пощечин. Что ты хочешь, чтобы я ему сделал? Он схлопотал бы самое малое два года тюрьмы. А зачем?

Теперь мама начинает лить слезы. Она целует меня.

– Ты добрый мальчик, Антуан.

– Это не его вина, что жизнь такая мерзкая и что ему сунули в руку гранату прежде, чем оторвали от материнской груди.

Я подхожу к окну, чтобы полюбоваться на золото наступающего вечера. Меня гложет воспоминание о Наташе. Смешно. Во время встречи с ней я думал только о том, как бы выведать необходимые сведения. И вот ретроспективно я начинаю испытывать ее славянское обаяние. У нее как раз такие глаза, которые я люблю, и бюстгальтер, чудесно выполняющий свою функцию. Мне очень хотелось бы провести отпуск в ее декольте.

– Следствие продвигается? – интересуется Фелиция.

Я гляжу на старую мельницу с запрудой, покрытой лилиями, с ее заржавевшими затворами и плакучими ивами.

– Да, мама, чертовски. Никогда не имел подобных дел. Все три кандидата погибли в течение недели. Первый покончил с собой. Второй убит. А с третьим произошел идиотский случай. Черная серия, одним словом! Редко, но такое случается.

– В общем, – со знанием дела подводит итог матушка знаменитого комиссара Сан-Антонио, – в общем, Антуан, тебе надо раскрыть всего лишь одно преступление?

– Да, мама, всего лишь одно.

Снизу до меня доносится песня «Три чесальщика»:

Ибо мы, Ибо мы, Ибо мы чесальщики!

Этот доблестный гимн орут три подвыпивших певца. Певцы с лужеными глотками – Берю, Пино, Морбле. Фелиция заливается смехом. Я подхватываю ее за талию.

– Давай, мамочка, спустимся, – говорю я, – согреем душу.


Взгромоздившийся на стол Берю под осуждающие взгляды англичан разглагольствует:

– Сударыни, господа! Если программа PAF вам не нравится, можете проваливать отсюда! А пока я ставлю любому и каждому по бутылке вина – обмыть мое будущее избрание48 в законную Ассамблею.

– Законодательную! – поправляет Морбле.

– А тебя кто спрашивает? – обрушивается на него Берю. – Не хватало еще, чтобы какая-то старая жандармская унтер-офицерская развалина давала мне уроки французского языка! Нет, вы видели такое!

Морбле аж сатанеет от ярости. Он заявляет, что для него унизительно быть заместителем ничтожного полицейского в гражданском костюме и что он подает в отставку. Для Пино это заявление – целительный бальзам, поскольку он сам метит на этот пост. Мы на пороге драки, и я вижу, что самое время вмешаться.

– Берю, – обрываю я его. – Вместо того чтобы разыгрывать здесь из себя клоуна, ты бы лучше занялся своей работой полицейского. Я тебе поручил ответственное дело, а ты его забросил, чтобы погрязнуть в перипетиях смехотворной избирательной кампании, которая покрывает нас позором!



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать