Жанр: Биографии и Мемуары » Иван Науменко » Сорок третий (страница 15)


- Давно стали ненавидеть?

- С прошлого лета. Понял, что пришли уничтожить наш народ. Когда стали жечь деревни вместе с людьми, расстреливать семьи... Не находил места. Не знал, куда податься. Для партизан был врагом.

- К вам от партизан никто не приходил?

Лубан встрепенулся, посмотрел в глаза Бондарю.

- Прошлым летом была женщина из Нехамовой Слободы. Будто от десантников. Сначала думал - провокация, потом едва от полиции ее спас. С того дня легче стало. Думать стал об уходе к партизанам.

- Почему не установили с партизанами связь?

- Не пришлось. Вы не думайте, - Лубан вдруг заволновался, - мы не впятером собирались бежать. Намечали всю полицию под удар подставить. Там, в местечке, оружие спрятано - винтовки, пулеметы - можно проверить. Сорвалось. Одного сцапали. Потому и кинулись к вам.

Партизаны переглянулись. На Лубана смотрели уже более приязненно. Всем нравится, что говорит честно, не таясь.

- Семья в местечке? - спрашивает Бондарь.

- В местечке. - Лубан опускает голову. - Моя и Адамчука старшие дочки на Подляшине. На хуторе. Спрятали у одного человека. Не знали, как нас примете.

Бондарь встает.

- В партизаны вас принимаем, товарищ Лубан. Хотя амнистии не объявляем. Оружие получите сегодня. Остальное зависит от вас.

Следующим вызывают Годуна.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Лохматые кони, которые всю ночь хрумкали сено, дружно бегут по наезженной дороге. Цуг саней растянулся на полверсты.

Синеватые, близкие человеческому сердцу тона господствуют вокруг. Еще между деревьев лежат сугробы ноздреватого снега, который успел только чуть-чуть осесть, еще спит в норе барсук, притаилась в дупле белка, не подают голоса, кроме ворон, никакие другие птицы, а уже пахнет весной.

Проницательный глаз здешнего человека замечает много примет приближения весны. На ветках верболоза набухли почки, на некоторых уже видны белые пушистые сережки. Приспустили ветви старые, раскидистые березы.

Теперь, в предвесеннюю пору, особенно страдают от недоедания зайцы, поэтому, не обращая внимания на опасность, безжалостно обгрызают кору даже с придорожных осинок. Опасность, правда, невелика: зайцев никто не стреляет, их развелось много. Заячьи следы встречаются на каждой снежной поляне.

Вернувшись в Сосновицу, Бондарь сразу увидел перемены. Возле штабной хаты во дворе и на улице - с десяток запряженных саней. У крыльца картина вовсе необычная - похаживает часовой с автоматом на груди. В большой деревне, в которой каждая хата дала приют партизанам, заметное оживление. Во дворах азартно пилят, колют дрова. Из труб, хотя еще светло, валят в серое небо сизые столбы дыма. Временами ветер срывает шапки дыма, стелет по крышам, по земле. Шагает по улице строем отделение, получившее наряд.

В передней половине хаты, которая служит штабом, на кровать навалена гора пальто, полушубков, шинелей. Из другой половины доносится незнакомый, густой голос.

Бондарь вошел, сдерживая волнение, поздоровался.

За столом чернявый, широкоплечий человек в командирском обмундировании, но без знаков различия. Он стоит. Перед ним стопка бумаг. По правую сторону от него сидит Вакуленка, аккуратно побритый, подстриженный, по левую - секретарь межрайкома Гринько. Дорошка примостился на краю стола, что-то пишет. На табуретках, стульях, даже на кровати за занавеской сидят командиры и комиссары отрядов. Из угла подморгнул Бондарю Большаков, усмехнулся, кивнул головой Хмелевский.

Вакуленка поднялся.

- Наш начальник штаба, - представил он Бондаря. - До нового года был командиром Горбылевского отряда. Отряд больше других действовал на железной дороге.

Военный через стол протянул Бондарю руку:

- Сергей Кондратович Лавринович. В Минском штабе слышал о вас много хорошего. Простите, что начали совещание без вас. Садитесь и берите бразды правления в руки.

Командиры заулыбались. Бондарь кинулся в переднюю комнату раздеваться. Когда вернулся, Гринько кивком головы пригласил садиться рядом. Кто-то подставил стул.

- Центральный Комитет ставит задачу, - продолжал прерванный разговор Лавринович, - создать партизанские отряды во всех районах области. Туда, где пока что нет базы, пошлем инициативные группы. В районах, где вспыхивало партизанское движение, но собственные отряды не оформлены, их организуем. Выделим местных людей из других отрядов. Так же ставится вопрос относительно подпольных райкомов, подпольных партийных и комсомольских организаций. Они должны быть всюду. Начнем выпускать областную и пять районных газет. Портативные печатные станки, шрифты я привез, а кадры, думаю, найдем на месте. Большевистская печать - наше сильнейшее оружие.

Сорок третий год, товарищи, должен стать годом массового всенародного партизанского движения. Об успехах Красной Армии вы знаете. Сломав германскому фашизму хребет под Сталинградом, наши войска освободили всю территорию, которую немцы успели захватить летом и осенью прошлого года. Не исключено, что в скором времени мы с вами также отпразднуем освобождение.

Товарищ Сталин назвал партизанское движение вторым фронтом. Оправдаем же, товарищи, эту высокую оценку!..

У всех присутствующих торжественные, сосредоточенные лица. При последних словах выступающего все, кто сидел в комнате, как по команде, поднялись, дружно зааплодировали. Аплодировал и сам Лавринович.

Бондарь, войдя в комнату,

садится за стол, напряженный как струна. Укоряет себя, что ввалился на совещание, как медведь, не догадавшись раздеться. А раздеваясь, перехватил меру: затянул ремень на последнюю дырочку. Теперь трудно дышать. Бондарь слушает, проникается, как и все остальные, сидящие в комнате, торжественным настроением. Момент действительно торжественный. Может, такого момента он не испытал за всю свою жизнь. Лавринович, бесспорно, умный человек, руководитель большого масштаба. При всех его, Бондаря, похвалил. Пригласил за стол, в президиум, как бы поставил на равную ногу с собой. Конечно, такие совещания бывали и раньше, но не в столь торжественной обстановке. Вакуленку обычно перебивали, не очень страшились, когда он кричал и грозил. Вакуленка свой, местный. Лавринович - представитель центральной власти, полномочия у него большие. В своем лице он как бы объединяет собой их партизанскую борьбу с великой войной, которую ведет народ, армия.

- Если подытожить сказанное, - говорит дальше Лавринович, - то у нас две большие задачи. Во-первых, не давать врагу ни минуты покоя на коммуникациях. Подрывать эшелоны, мосты, уничтожать живую силу, технику гитлеровцев. Это наша непосредственная помощь фронту. Вторая задача состоит в том, чтобы срывать политические, экономические действия оккупантов. Вопрос стоит так: ни пуда хлеба, ни килограмма масла и мяса врагу. Все отряды должны вернуться в свои районы. Взять под свой непосредственный контроль хозяйственную жизнь, вести неустанную массово-разъяснительную и политическую работу. Мы должны создать для фашистских оккупантов невыносимые условия, чтоб горела под ними земля, чтоб не имели они покоя ни днем, ни ночью.

Лавриновичу снова аплодируют, но он не садится, как бы давая знать, что аплодисменты не нужны. Усмехнувшись, переходит на более доверительный тон:

- Что ж, давайте обменяемся мыслями, товарищи. Прошу высказывать все, что наболело. Не забывайте, что я у вас считанные дни и мой партизанский опыт вот такой, - сжав пальцы правой руки, он показывает мизинец. Попросим товарища Вакуленку вести наше совещание. Ибо я, признаться, могу и не справиться.

Лица цветут улыбками. Вакуленка поднимается, дает первое слово Кондрату Деруге, высокому, с черным, хмурым лицом командиру одного из многочисленных Октябрьских отрядов. Деруга встает, вытаскивает из-за пазухи толстую тетрадь. Он в светло-сером, с блеклыми полосками пиджаке, зимних ватных штанах, какие выдавали до войны шоферам, стрелочникам и кондукторам, в подшитых толстым войлоком валенках.

Шершавыми пальцами Деруга перелистывает несколько страниц, хриплым, простуженным голосом начинает говорить о высокой политике. Разоблачает Гитлера, его пособников, пророчит им неминуемую гибель. Русские слова выговаривает на полесский лад, немилосердно их растягивая, путая окончания. Всем ясно, что для доклада командир многое позаимствовал из листовок, газет, которые попадают в партизанские руки.

Деруга своей речью занял полчаса, но о конкретных нуждах отряда почти ничего не сказал. Видимо, просто постеснялся признаться, что чуть ли не половина его людей не имеют винтовок, а те, у кого они есть, носят в кармане по пять-шесть патронов.

Дальше совещание идет не лучше. Командир Надприпятского отряда Михновец, Сосновицкого - Гаркуша так же, как и Деруга, произносят, глядя в бумажки, торжественные слова.

Бондарь нервно перекатывает в пальцах карандаш. Совещание Вакуленка не подготовил. Ораторы, как бы соревнуясь друг с другом, стараются засвидетельствовать, что разбираются в политике, ведут правильную линию, а про конкретные дела говорят мало, не преминув, однако, отметить, с какого времени действуют отряды.

Бондаря обрадовал только Хмелевский, комиссар Горбылевского отряда. Он встал, подошел к столу, опрятный, в хорошо отглаженной гимнастерке, с подшитым подворотничком. Хотя и учитель, а на военного похож больше, чем некоторые из тех, что подолгу служили в армии. Дает развернутую картину: кто, когда и откуда пришел в отряд, сколько произведено диверсий на железной дороге, разгромлено управ, гарнизонов, сорвано хозяйственных мероприятий немцев. В конце комиссар подпустил шпильку в адрес предыдущих ораторов, подчеркнув, что не стажем надо хвалиться, а боевыми итогами.

Не успел Хмелевский сесть, как с налитым кровью лицом вскочил Гаркуша, поднял шершавую ладонь Деруга. Возбужденно заговорили командиры, комиссары глубинных районов, у которых с выходом на железную дорогу, с крупными диверсиями не густо. Совещание могло получить нежелательное направление. Лавринович это понял, нахмурив брови, встал, попросил соблюдать дисциплину.

II

Весна наступает медленно, сдержанно-спокойно. Прозрачные, чистые тона царят в воздухе. Днем веют теплые ветры, усилилась капель, чернеют дороги. Роскошествуют на неслыханно богатом корме, набросанном по дорогам, грачи. Под вечер легкий морозец снова подсушивает ручьи, покрывая их тонкой хрустящей наледью. Чуя близкое тепло, даже голуби прилетели: воркуют на опушках, на дубах.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать