Жанр: Биографии и Мемуары » Иван Науменко » Сорок третий (страница 30)


- Все тебе мало. А как другие живут?

Роман затягивается, бросает окурок, растирает лаптем.

- Поздно меня учить, Василь. Жизнь доживаю. У меня есть глаза и, что надо, вижу. Зачем равнять людей? Один хочет хутора, другой не хочет. На хуторе же работать надо, а не книжки читать. Дело не в нас, мужиках. Такие, как ты, грамотеи, воду замутили. Если бы я имел хутор, то разве поел бы то, что наработал? Боже сохрани. Я бы и машину купил - разве не вижу, где выгода?

- Кулаком бы стал.

- Пускай кулаком. Но я бы сеял, скотину разводил. Польза была бы мне и людям. А у вас что? Вон, слышно, погнали лапотников на немецкий эшелон, как черту в пасть, пошинковали их там на капусту. Чья голова такое сварила? Есть, наверно, и у вас тузы, что кочергой носа не достанешь. У тебя он спросил, как лучше сделать?

Драгун взрывается:

- Лежишь пузом на печи да еще треплешься! Хлеб прячешь. Если б не брат, поставил бы тебя вон под ту березу. Война идет, люди жизни не жалеют. Будешь продолжать так - нарвешься. Запомни мое слово...

- Не пужай. Меня десять лет пужают.

- Ты дурак. Безмозглый пень. Должно быть, правду люди говорят, что спасал немца...

Роман бледнеет и чуть не бегом кидается в лес. Драгун, весь дрожа, встает. Проклятый кулак! Застрелить мало, гада...

Приходя в себя, он начинает думать о том, что в Романовой ненависти есть что-то наследственное. Таким же волком был и дед. Не поладив с родней, ушел из села в глухой лес. Слепил хатенку, собирал травы, занимался знахарством. От него ушли жена, дети, а он так и кончил жизнь в чащобе.

Вот-вот все зазеленеет. Тихо. Тепло. Изредка перекликаются сойки да долбит сухостой дятел. На прогалинах пестро от белых, синих подснежников. Листьев на деревьях еще нет, но уже окутывает ветки легкая желтоватая дымка.

Драгун уже подходил к дороге, как вдруг услышал далекий гул моторов. Как зверь, почуявший опасность, он сигает в чащу. Притаившись в лещевнике и держа наготове винтовку, стал следить за дорогой. По лесу разносился, приближаясь, густой треск.

Переваливаясь на колдобинах, мелькают меж деревьев тупорылые грузовики. В кузовах густо, плотно сидят немецкие солдаты в стальных касках. Два грузовика с полицаями. Сколько их всего? Шесть, семь?..

Только одно мгновение стоит Драгун в нерешительности. Он знает, куда направляются немцы. Так было в Ольхове. Как только ушли из села партизаны, туда нахлынули каратели. В Чапличах сестра с детьми. Но ей он не успеет помочь. Хотя бы дурня того предупредить!..

Обдирая о ветки лицо, руки, агроном побежал назад. Пот заливал глаза, не хватало воздуха. Его гнал мистический страх - будет виноват, если не успеет добежать...

Выбежав на делянку, он еще издали заметил, что брата нет. Нырнул в березняк - поискать дорогу. На лесной, выбитой колее свежий след от колес.

Понимая, что Роман не мог далеко отъехать, Драгун помчался по следу на Чапличи. Передышки себе не дает, пока не выбегает на опушку, откуда видно село. Повозки на дороге нет. Может, Роман поехал другой дорогой. Может, еще в лесу?

В полном изнеможении, Драгун упал на землю.

Сейчас враги будут уничтожать родных, близких ему людей, жечь село. Нет, он не может на это смотреть.

Драгун поднялся, побрел прочь...

Обо всем, что случилось в Чапличах, он узнал на другой день. Лес полон детского плача, женских причитаний. Сестра с детьми тоже здесь - в наспех сложенном из веток шалашике.

Женщин, детей каратели не тронули. Только мужчин от пятнадцати до пятидесяти лет согнали в колхозный хлев. Под вечер хлев и село подожгли. Нет больше Чаплич.

Романа убили на улице. Когда его ссадили с воза, он, потрясая какой-то бумажкой, рвался к высшему начальнику. Сестра подтвердила прятал Роман раненого немца, и тот дал ему расписку.

VI

Вакуленка пожинает славу.

После Чаплич, где полицаи сдались добровольно, гарнизоны в Малой Рудне, Буде и Семеновичах разбиты один за другим.

Как весенняя вода подтачивает лед, нависающий над живым ручейком темной мертвой коркой, так возвращение партизанских бригад в родные места окончательно сломило сопротивление в уцелевших гарнизонах.

Теперь вся Юго-Западная зона Домачевщины вместе с большей частью Батьковичского района, с восточными сельсоветами Горбылевского - в руках партизан.

Только железная дорога из Овруча на Жлобин как кость в горле. Делит пополам партизанскую зону.

Весна в разгаре.

Май украсил землю зеленой травой, небо - синевой, солнечным светом.

Как живое пламя, зелень полыхает на деревьях и кустарниках, бархатными коврами устилает луговины.

Гонит молодую стрелку сосна, белоствольная береза в венке нежной листвы. Только старый дуб стоит пока что голый, не спешит. Пройдет еще неделя-две, пока медленно, незаметно для глаза он начнет надевать свой развесистый зеленый убор.

В черемуховых зарослях заливаются соловьи.

Весна - как избавление. Не страшны каратели - под каждым кустом найдет человек приют, убежище.

Ходят за плугом командиры взводов, отделений, рот. Земля чинов не признает. На ней единственный начальник - хлебороб.

Железная дорога из Овруча на Жлобин проложена значительно позже той, которая идет из Бреста на Гомель. Провели ее в первую немецкую войну. И в какой-то мере она была рокадной к линии фронта, пролегавшей в шестнадцатом году по Стоходу и Стыри. Пройдя через Горбыли, новая железная дорога сделала обычную полевую станцию узловой, дала толчок росту близлежащих поселений.

Батьковичский район пересекают обе железные дороги,

образуя большой, укрытый лесом треугольник, в котором теперь сосредоточены партизанские силы трех смежных районов.

Из Овруча на Жлобин немецкие поезда идут не так часто, как из Бреста на Гомель, так что в военном отношении эта железная дорога имеет второстепенное значение. Однако она существует, на станциях, в кирпичных, с толстыми стенами будках размещена охрана, и, может быть, благодаря такому обстоятельству немцы считают прилегающее пространство своей территорией. Если бы не было тут железной дороги, может, они и Чапличи не спалили бы.

Бондарь с Вакуленкой вызывают в штаб Лубана, который в Батьковичском отряде возглавляет подрывную группу.

Лубан пришел в расстегнутом ватнике, круглое, смуглое лицо с нависшими дугами бровей насуплено. В акуленка с любопытством приглядывается к недавнему заместителю бургомистра.

- Железнодорожное хозяйство знаете? - спрашивает он у Лубана.

- В основном знаю.

- Эшелон классно сбросили. Как удалось?

- Место выбрал. Спуск на закруглении.

Вакуленка, задумчиво опустив голову, с минуту прохаживается из угла в угол. Неожиданно останавливается, берет Лубана за лацкан:

- Вот что, друг, скажи такую штуку. Можно ли, взорвав эшелон, за один день растащить версты две рельсов? Сам понимаешь, для чего.

Лубан думает недолго.

- Можно. Нужны люди, кони, веревки. Гаечные ключи, лапы.

- Много.

- В километре на одной колее сто рельсов. На двух километрах при двух колеях - четыреста. Можно стаскивать блоками. Человек двести надо.

- Ну, а чтоб двадцать километров растащить?

Лубан усмехается:

- В десять раз больше людей и коней.

- Нацелимся на двадцать. Тебе вот какое задание. Выделим людей, научишь, как и что делать. Если не найдем ключей, будем толом рвать рельсы. Понял?

Эх, и ясная погодка стоит нынче на Полесье! Круглые шары лозняков, веселые светлые березняки, бесконечные просторы раскинутых по желтоплесам, по болотным буграм сосновых лесов просто купаются в море солнечного света и тепла. Как раз в пору, к урожаю, ливнули щедрые дожди, все вокруг цветет, бушует, рвет землю.

На земле - май сорок третьего года. На фронте - затишье. На Литвиновщине, Домачевщине, в других местах, которые контролируются партизанами, - большое людское движение.

И в былые времена жители здешних лесных, болотных деревень ездили на ярмарки в Домачево, Горбыли, Батьковичи. В воскресные дни, в престольные праздники валили в ближайшие села - в церковь. Число многоголосых людских собраний намного увеличилось после революции, особенно в коллективизацию. Большие толпы заполняли в день Первомая, в Октябрьские праздники сельсоветские площади. Колхозники с песнями, красными флагами делали первый выезд в поле, везли в район хлебопоставки.

В тридцать восьмом году началась осушка Литвиновичских болот. Тысячи людей по пояс в воде прокладывали магистральные каналы, коллекторы. Ночевали на островах, варили в больших черных котлах кашу - дома не бывали по неделям.

Перед самой войной на Литвиновичских торфяниках сеяли рожь, ячмень, сажали картошку.

Удивительные, озаренные дыханием великих перемен времена!..

Но, может, даже в мирные, безоблачные годы не видел здешний лесной край такого многолюдья, человеческой сплоченности, единения, как в этот май. Неделю носится на взмыленном черном жеребце Вакуленка по деревням, не слезая с коня, хрипло кричит:

- Слушайте меня, люди! Надо уничтожить железную дорогу. По ней ездят фашисты, а вражеская техника для нас теперь смерть. Вспомните, какие села сгорели в огне первыми? Вербичи, Хомяки, Сковородники в прошлом году, Чапличи, Алексеевичи, Кочаны - в этом году. Те, что лежат при железной дороге. Если хотите жить - помогайте...

У Вукаленки будто крылья выросли. В диагоналевой гимнастерке, крест-накрест перепоясанной ремнями, синих кавалерийских галифе, начищенных до блеска хромовых сапогах, с прядями черных непокорных волос, выбивающихся из-под красноармейской шапки со звездой, он напоминает виденного до войны в кино, чем-то уже знакомого командира гражданской войны, что мчится в атаку впереди полка.

Вакуленку знают - слушают внимательно. Молодые женщины поглядывают ласково, да и девчата улыбаются.

Начали рвать рельсы партизаны.

От Горохович до следующей станции Хлуды возле дороги большого леса нет - так, гривки рощиц, кустарники, молодые, раскиданные по сыпучим пескам посадки сосняка. Это с правой стороны. А с левой вообще только кое-где мелькает среди поля одинокое старое дерево да расстилаются в лощинках-болотцах лозовые заросли.

Охранники на железной дороге, почуяв опасность, поджали хвост. Днем еще прошагает по насыпи старый, туго перетянутый немец в паре с полицаем, а ночью сидят в будках, носа не высовывают. Правда, и эшелоны по этой лишенной прямого военного значения дороге идут не густо. За день три-четыре из Горбылей на Жлобин да столько же назад. Замечено, однако, что почти к каждому товарному составу прицепляется один, а то и два пассажирских вагона, в которых едут немецкие солдаты и офицеры. Кто они, почему тут разъезжают? Может, отпускники, может, из тыловой службы...



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать