Жанр: Русская Классика » Алексей Никитин » Окно на базар (страница 5)


Прошло еще какое-то время. Май заканчивался, бочки млели на солнцепеке, в Академии и Министерстве обороны молчали. Дел в опустевшем Киеве у Кузьмина не было, он собрался в отпуск.

О том, как он оказался в Чернобыле, Кузьмин рассказывал мне дважды. Кузьмин любил повторяться и некоторые эпизоды своей биографии пересказывал по многу раз. Попадались среди них яркие и эффектные. Он вообще был человеком ярким. Но рассказ о его первой поездке в зону я запомнил крепко. Может быть, потому, что легко и без усилий мог представить себя на его месте именно в той ситуации. В других - нет, а в той мог.

Появление в институте полковника химвойск, предложение съездить в Чернобыль на день, на два для испытания состава на местности, сама поездка, не задавшаяся с первых часов, - все в его рассказе до какого-то момента было привычно и узнаваемо. Наш родной бардак, бессмысленный и беспощадный.

Кузьмин отправился на "Ракете". Они тогда еще ходили. В Чернобыле команда теплохода задерживаться не хотела. Разговоры о радиации привели матросов в паническое состояние. Они верили, что от рентгенов их может спасти только водка, пили всю дорогу и спешили назад в Киев. Поэтому при выгрузке две бочки с пылеподавляющим составом - всего Кузьмин вез три оказались на дне Припяти.

Потом "Ракета" ушла, и Кузьмин остался на пристани один. Он и бочка.

Его не встретили - не то забыли, не то перепутали день. Наконец, уже вечером, выяснилось, что испытания химсоставов отложены на две недели. Всех предупредили вовремя, и Москву, и Киев. А то, что Кузьмин этого не знал, его вина. Ему велели на следующий день проваливать из зоны и не путаться под ногами. Пообещали место в машине.

Я бы уехал немедленно. С легкой душой, чистой совестью и оскорбленным достоинством. И потом всю жизнь пересказывал бы тот случай как анекдот, как пример нашего всего. Рассказывал бы, как я мог и то и се, как все могло сложиться иначе, но из-за этой вечной путаницы, из-за бестолковости военных не сложилось. Не дали...

Кузьмин остался. Без разрешения, без пропусков, без талонов на питание и с закрытой командировкой. На следующий день он не стал искать машину, уходящую в Киев, в которой ему обещали место. Вместо этого он залил карбамидной смолой из последней бочки площадку перед коттеджем, в котором жили члены правительственной комиссии. Он рассудил, что терять ему нечего. Раз уж две бочки пропали, то какой смысл беречь третью?

Площадку поливали водой каждые полтора часа. С пылью боролись. После того, как смола застыла, ее продолжали поливать - приказа никто не отменял. Чистая и гладкая белая поверхность сверкала на июньском солнце. На расстоянии казалось, что небольшой квадрат аккуратно выложен кусками сала. Или засыпан сахаром. Вблизи засохшая корка, скрывшая под собой песок, напоминала глазурь. Голодный Кузьмин весь день слонялся неподалеку. Он знал, чего ждет, и больше всего боялся пропустить нужный момент.

Поздно вечером из зоны вернулись председатель комиссии и его замы. Они осторожно подошли к светлому пятну перед входом в коттедж и остановились у его кромки. Кузьмин бесшумно возник перед ними в поздних сумерках, чтобы достойно ответить на их сердитые вопросы.

Состав понравился. Прочный, дешевый, с малым временем полимеризации. Его можно было распылять с воздуха и выливать из пожарных машин. Следующим утром Кузьмин облетел на вертолете территорию станции и особой зоны...

Совершенно ненужный полет. Верных два-три рентгена в тот день он отхватил. Чтобы оценить, сколько состава пойдет на пылеподавление ЧАЭС, достаточно было карты. Столько-то гектаров пылящих грунтов, столько-то забетонировано, столько-то залито асфальтом, плюс крыши, плюс вертикальные поверхности. Умножил площадь на расход и выдал наверх ответ. Двумя цистернами больше, двумя меньше. Разница терялась в погрешности... Кузьмин делал много вещей, которые казались необязательными, ненужными, странными. Вот это странное и отличало его от всех нас.

Зачем он провисел потом все лето над трубой четвертого блока, разглядывая, как подчиненные ему вертолеты заливают землю, крыши строений и развал разрушенного блока вязкой дрянью? Тридцать процентов карбамидной смолы, тридцать процентов поливиниловой дисперсии, шесть процентов аэросила, остальное - вода. За этим не надо было наблюдать. Это была рутинная работа для грамотных военных летчиков... А вертолет, который упал, задев винтом трос, упал без него. Кузьмина в тот день не было в Чернобыле.

Виновных в аварии вертолета искали основательно. Хотя искать уже было поздно. И Кузьмина, среди прочих, хотели приплести. Вот когда ему все вспомнили. И то, что состав начал применять до официальных испытаний, и то, что студент-недоучка, и то, что "генерал", и главное: кого оттер своей авантюрой от жирной чернобыльской кормушки. Вдруг оказалось, что Кузьмин успел нажить себе много серьезных врагов за два коротких летних месяца. И друзей, которые отбивали его у ретивых комитетчиков. А отбивать было чем.

Я видел только одну не секретную цифру, результат его работы. Она проскочила в представлении к чернобыльской медали: уменьшение аэрозольной активности на территории станции в тысячу раз. При этом и Кузьмин, и те, кто эту цифру утверждал, знали, что она ровно на порядок меньше истинной. "Жень, - сказали ему, - для медальки тебе и этого хватит. А если мы напишем как есть, можно ведь будет подсчитать, что тут на самом деле творилось"...

У сказки о Кузьмине, у первой ее части,

конец оказался хорошим. Его оставили в покое.

Потом пришла осень, дожди, и с ними закончилась его командировка. Кузьмин вернулся в институт на штатную должность. Инженер второй категории. Частые перекуры, долгие чаепития, утомительное ожидание конца рабочего дня.

Он больше так не мог. Он уже знал, что значит большая работа, какой она бывает. Он уже распробовал вкус власти. Не мелкой, но настоящей, когда по письму, по звонку, по устному приказу за тысячи километров отправляются составы, поднимаются в воздух борты, перебрасываются сотни людей; когда делаешь дело и видишь его результат. После этого очень нелегко пить целыми днями чай в подсобке. Сидя на приставном стульчике.

Кузьмин месяцами отлеживался в санаториях, ездил в Чернобыль, старался пореже бывать в институте. Прежде он искал и не находил своего места в системе. Теперь знал, что этого места нет.

Чернобыльские деньги понемногу заканчивались. Как жить дальше - было непонятно.

Потом началась перестройка. У Кузьмина появилась возможность не искать для себя место. Он мог сделать его сам.

Первый договор Кузьмин заключил, когда у его фирмы еще не было печати. Замечательный документ. Иногда, рассказывая о Кузьмине, я ловлю себя на мысли, что не нужно никаких слов, достоверных деталей, воспоминаний, в том числе и этих. Ничего не нужно. Чтобы понять, как он работал, достаточно увидеть два документа. Первый: письмо Позднышева1 Щербине2 , а в нем длинный перечень выполненных Кузьминым решений Правительственной комиссии, и второй: его первый договор с Чернобыльской АЭС имени Ленина на триста тысяч рублей. На подписи директора станции, как и положено, стоит круглая фиолетовая печать, а подпись Кузьмина, у которого еще не было печати, заверена ученым секретарем института. Как будто это справка для ЖЭКа. Или заявление в кассу взаимопомощи.

Аванс, без малого сто тысяч, ему дали под честное слово.

* * *

Лена почти не опоздала. Для женщины полчаса не опоздание. А опоздав, не извинилась. В половине одиннадцатого она появилась у меня в конторе. Наконец-то я мог ее разглядеть. Митька вскоре после свадьбы знакомил нас, но как-то наспех, между делом: "Вот, познакомься... моя жена Елена... Мы соберемся, буквально на следующей неделе..."

Мы так и не собрались. Ни на следующей неделе, ни в следующем месяце.

Она во всем отличалась от Леры. Лера была воплощенным действием, мотором, запущенным раз и на всю жизнь. Острый профиль, жесткие черные волосы, неудержимое "Я хочу". Не знаю, что там у них с Митькой не заладилось. Он не рассказывал, я не спрашивал. Видно, устал он от Леры. Я так думаю. Нельзя всю жизнь ехать вперед на танке, не сворачивая, не останавливаясь. Вот у него и появилась Лена. Тихая заводь. Да, тот самый омут, в котором черти. Полно чертей.

А меня она невзлюбила. Уж не знаю, почему и откуда это пошло, но видно, давно невзлюбила. Понял я это сразу, едва она вошла в контору. Мог бы догадаться и раньше, но телефоны... По телефону никогда не разберешь, что на самом деле хочет сказать человек. Собеседника надо видеть. Надо быть с ним рядом, ловить флюид, чувствовать взгляд. Вот увидел я Лену, и стало ясно, что меня она едва терпит и не поверит мне, что бы я сейчас ни сказал. Зачем, спрашивается, было приходить?

Я усадил ее в кресло для посетителей. Раз уж намечается война, пусть все начнется с привычной диспозиции. В этом кресле всегда сидит враг. У него свои интересы, у меня - свои. Он может стать союзником. Но только после моей победы над ним. Бизнес. Расслабляться нельзя.

И все-таки это было непривычно. И неприятно. Жена моего школьного друга, единственного партнера, Митькина жена сидела в кресле для врагов. Это было не только неприятно, но и неправильно. Но кем мне считать человека, который по каким-то причинам меня не любит и мне не верит?

Мы могли бы с ней работать. Это я понял через два часа, когда свежих мыслей уже не было, а прежние ничего не дали. Лучше с умным потерять... Пожалуй, самая точная поговорка из встречавшихся мне. Но иногда кажется, я только тем и занимаюсь, что теряю с умными. Пора бы и найти что-то. Пусть с дураком. Где он, этот дурак? Я готов взять его в аренду, я согласен снять его как квартиру в спальном районе. Не подумайте чего дурного. Я устал терять с умными. Мне надоело.

В Барнауле Митьку не видели. Ни киевляне, с которыми он должен был уехать, но не уехал, ни тамошние начальники, к которым он должен был приехать, но не приехал. Скорее всего, в Барнауле он и не появлялся. Значит, Митька уехал в какое-то другое место. Или остался в Киеве. И то и другое казалось странным. Быть не могло ни того, ни другого! Лена думала еще кое о чем. Но говорить об этом пока не хотела. А только укреплялась в желании пойти в милицию. Я это понимал, но ничего не мог ей сказать. Что она воображает? Что она навыдумывала, если такая дичь лезет ей в голову? Неужели Митька ничего ей не рассказывал. Ни о том, как мы когда-то учились в одном классе (за одной партой не сидели, врать не стану), ни о том, как вместе начинали работать?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать