Жанр: Боевики » Андрей Воронин » Утраченная реликвия... (страница 30)


Глава 7

Понедельник – день тяжелый, это известно всем и каждому, но далеко не каждый из тех, кто кряхтит и ворчит, проклиная этот день недели, доподлинно знает, каким тяжелым он может быть на самом деле. Александру Александровичу Аверкину это было известно как никому, и этот мартовский понедельник выдался у него действительно тяжелым – тяжелым по-настоящему, до хруста в костях, до головокружения, а не просто потому, что ему пришлось, как иным-прочим, после бурно проведенных выходных тащиться на постылую работу. Впрочем, Александр Александрович не жаловался, не сетовал на судьбу и не цитировал слова знаменитой песенки: «им бы понедельники взять и отменить». Так оно обычно и происходит: те, кому действительно тяжело, ни на что не жалуются по той простой причине, что на жалобы у них не остается ни времени, ни сил, ни дыхания.

Конечно, сил и дыхания Александру Александровичу Аверкину было не занимать, а вот со временем у него в этот понедельник случился полный завал – что называется, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Да и не привык он жаловаться и сетовать на судьбу, ибо не видел в этом занятии ни малейшего смысла. Жалуйся не жалуйся – все едино; один черт, никто тебя не пожалеет, не скажет: «На тебе, Саня, счет в оффшорном банке, остров в теплом море, виллу на побережье, гарем и яхту для морских прогулок – живи и ни о чем не думай». А раз не скажет, то и смысла в нытье нет никакого. Да и вообще, Александр Аверкин с молоду жил по принципу: «Не верь, не бойся, не проси» – никому не верил, ничего не боялся и никогда ничего не просил, даже если было очень нужно.

Золотое это правило он нарушил один-единственный раз в жизни, и вылезло это ему, как и следовало ожидать, боком. Вот как раз в этот самый понедельник и вылезло…

Он думал об этом, ведя машину сквозь море вечерних огней по проспекту Вернадского в сторону Воробьевых гор. Понедельник, чтоб ему ни дна ни покрышки, уверенно катился к концу: до полуночи осталось чуть больше часа, но дневные дела, увы, еще не были переделаны. С делами всегда так: стоит взяться за них всерьез, как они начинают плодиться с неимоверной скоростью, ветвиться и разрастаться, – ей-богу, хоть ты брось все и беги куда глаза глядят. Это способно вывести из душевного равновесия, особенно когда ты взялся за дело не по собственной воле, а в силу сложившихся обстоятельств.

«Дурак, – подумал Аверкин, зубами вытаскивая из плоской синей пачки сигарету без фильтра и чиркая зажигалкой. – Не надо было связываться с этой мелкой сволочью, так и не пришлось бы теперь на него ишачить за здорово живешь. Знал ведь, что нельзя к нему обращаться, нельзя одалживать… Ну а что я должен был делать – по миру идти? В наемные стрелки? Обратно в Грозный? Хватит, навоевался, пора и честь знать…»

Крепкая французская сигарета, потрескивая, тлела у него в зубах, дым длинной непрерывной струйкой тек в открытое окно, и там, за окном, плотный поток встречного воздуха подхватывал его и рвал в мелкие клочья, незаметные глазу. Габаритные огни попутных машин горели в ночи, как рубиновые звезды Кремля – те самые, вместо которых теперь установили двуглавых орлов; поток встречного транспорта катился навстречу рекой крупных, как махровые астры, белых электрических огней. Цветные блики реклам, уличных фонарей и ярко раскрашенных витрин переливались, текли по полированным капотам и крышам машин, расплывчатыми пятнами света дрожали в матовом зеркале мокрого асфальта. Ночной город был едва ли не красивее дневного, но Аверкин оставался равнодушным к этой красоте: она была нефункциональна, бесполезна, а значит, с его точки зрения, могла и вовсе не существовать – он, Александр Александрович Аверкин, ничего бы от этого не потерял.

Напротив высотки МГУ он немного сбавил ход, краем глаза всматриваясь в обочину. Вскоре фары его внедорожника вырвали из темноты приземистый и обтекаемый, как обточенная морем галька, серебристый корпус; золотистым сиянием вспыхнул номерной знак, и Аверкин получил возможность рассмотреть красующийся на нем державный триколор – признак принадлежности владельца автомобиля к депутатскому корпусу.

«Пронырливый кретин, – подумал Аверкин, аккуратно притормаживая и принимая вправо, – тщеславный осел, выскочка… Он бы еще с мигалками приехал!»

Да уж, парочка получалась что надо – новехонькая серебристая «Ауди» с государственным флажком на номерах и страшный черный «Хаммер», на котором можно было с одинаковым успехом катать по проселкам визжащих от сладкого испуга девчонок и ходить сквозь кирпичные стены. На таких тачках только на тайные встречи и приезжать. Типа встретились два одиночества, разожгли у дороги костер…

Он потянул на себя рычаг ручного тормоза и, не глуша двигатель, откинулся на спинку сиденья. Из серебристой «Ауди» никто не выходил – мордатый подонок совсем зарвался, возомнил себя чуть ли не заместителем Господа Бога и думал, наверное, что вот сейчас Саня Аверкин выскочит из машины, подбежит к нему, возьмет под козырек и отрапортует: товарищ типа олигарх, ваше задание выполнено в срок, с перевыполнением, блин, на пятнадцать процентов. Разрешите типа быть свободным, как сопля в полете…

Этот мелкий засранец Ремизов явно метил в олигархи, хоть и взялся за дело не с того конца: продолжая оставаться тем, кем был, то есть наворовавшим некоторую сумму денег аферистом, не имея ни настоящего капитала, ни влияния, ни положения в обществе – словом, ничего, – он тем не менее стал

обзаводиться замашками настоящего хозяина жизни. Впрочем, это как раз было довольно легко поправить: просто взять говнюка за шиворот и поставить на место.

С этой целью Аверкин дважды моргнул фарами, выбросил в окно окурок и тут же закурил новую сигарету.

Шрам на макушке начал чесаться, как будто внутри него поселился жук-короед, и он почесал его ногтем мизинца.

Дверца «Ауди» распахнулась, и из нее, придерживая на голове мягкую белую шляпу, неуклюже выбрался Ремизов. Он немного постоял, щурясь на слепящий свет фар «Хаммера», а потом медленно, неуверенно двинулся к машине Аверкина, прикрывая глаза ладонью. Сжалившись, Аверкин выключил фары, потянулся через соседнее сиденье и открыл правую дверь. Ремизов, кряхтя, забрался на сиденье, от души хлопнул дверцей и завозился, поудобнее устраивая свой жирный зад – так, чтобы, упаси бог, не помять полы длинного бежевого пальто.

– У тебя дома холодильник есть? – поинтересовался Аверкин, отпуская ручник и включая передачу. – Как вернешься, непременно поупражняйся в закрывании дверцы. Когда научишься, позвони мне, я у тебя зачет приму.

– Дурацкая шутка, – проворчал Ремизов, снимая шляпу и приглаживая ладонью русые, уже заметно поредевшие волосы. – И к тому же не твоя. Куда ты меня везешь?

– Подальше от твоего корыта с думскими номерами, – ответил Аверкин. – Ты бы еще эскорт на бэтээрах прихватил для пущей секретности. Черт тебя знает, Витек, чем ты думаешь. Мы, по-твоему, в подкидного дурака играем, что ли?

– Оставь свои нотации для своих мордоворотов, – огрызнулся Ремизов. – Привез?

– Я-то привез, – с уклончивой интонацией ответил Аверкин, – но ты все же послушай. Моим, как ты выразился, мордоворотам такие нотации читать бесполезно, потому что они так не лажаются. Если ты такой умный, так и делал бы все сам. А если сам не можешь и доверил это дело мне, так будь добр не мешай мне вытаскивать твою задницу из дерьма.

– Между «не можешь» и «не хочешь» есть разница, – надменно заметил Ремизов, – и притом существенная. С какой это радости я стану мараться, когда у меня есть ты?

Он вынул из кармана сигарету и принялся чиркать зажигалкой, высекая огонь. Аверкин хладнокровно подождал, пока он закурит и уберет руки от лица, оторвал от руля правую ладонь и тыльной стороной этой ладони вмазал Ремизову по губам, расплющив заодно сигарету.

Удар был не сильный, но довольно болезненный. Ремизов качнулся назад, стукнувшись затылком о подголовник, прижал ладони ко рту, а потом захлопал ими по коленям, гася рассыпавшиеся угольки. Краем глаза Аверкин заметил, что рот у него в размазанной крови, и брезгливо вытер ладонь о штанину.

– Ты чего?! – немного придя в себя, взвизгнул Ремизов. – Ты что делаешь, паскуда бритоголовая, скинхэд великовозрастный, фашистюга! Ты мне губу разбил!

– Утрись, – сказал ему Аверкин и остановил машину. До ближайшего фонаря отсюда было метров пятьдесят, и, чтобы окончательно раствориться в темноте, он заглушил двигатель и погасил габаритные огни. – Утрись и заткнись, не то я тебя заткну. Я тебе не холуй, запомни это раз и навсегда. Никогда им не был, а уж теперь-то и подавно. Понял?

– Понял, – промычал Ремизов сквозь прижатый к губам носовой платок.

– Запомнил?

– Запомнил.

– Тогда гони мою расписку.

Ремизов оторвал от губ носовой платок и посмотрел на него. Платок был покрыт смазанными пятнами, которые в слабом свете далекого ртутного фонаря казались черными, как мазут.

– Сначала доску, – сказал он.

Голос у него слегка подрагивал от страха, но держался он все равно нагло – видно, решил быть твердым до конца, характер решил продемонстрировать, сволочь такая. Чтобы убедить его в ошибочности такого решения, Аверкин вынул из-под полы кожанки старую добрую «тэтэшку» и ткнул ее стволом в пухлую щеку собеседника.

– Вот интересно, – рассудительно произнес он, взводя большим пальцем курок, – что мне мешает прямо сейчас снести тебе башку? Ведь мешает же что-то…

А, знаю! Салон пачкать неохота. Ну-ка открой дверцу!

Дверь открой, я сказал!!!

Ремизов вдруг звонко, явно непроизвольно икнул и начал шарить дрожащей рукой справа от себя, пытаясь нащупать дверную ручку.

– Шутка, – сказал Аверкин и убрал пистолет. – Но шутка с намеком. Давай расписку, Витек.

– Какая же ты все-таки тварь, – не пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе, плаксиво проныл Ремизов. – А еще друг называется!

– В бизнесе друзей не бывает, – заново раскуривая потухшую было сигарету, напомнил ему Аверкин. – Ты же сам мне это заявил, помнишь? Неужто забыл? Странно, а я вот помню. Я, Витя, ничего не забываю. Расписку мою отдай.., пожалуйста.

– Я отдам, а ты меня замочишь, в кусты выбросишь и уедешь, – блеснул прозорливостью Ремизов.

– Хочется, – признался Аверкин. – Ну просто сил нет, как хочется! Но я ведь не маньяк, чтобы лишнюю мокруху просто так, от нечего делать, себе на шею вешать. Я, Витя, человек разумный и никого за здорово живешь не убиваю. Да и доска твоя мне без надобности.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать