Жанр: Боевики » Андрей Воронин » Утраченная реликвия... (страница 59)


Знали они, как оказалось, больше, чем кто бы то ни было, поскольку Жуковицкий, разговаривая по телефону с представителем патриархии, назвал имя человека, у которого до сих пор хранилась икона. Человека этого звали Петром Алексеевичем Байрачным; был он потомком казачьего есаула Байрачного, который, по всей видимости, и подобрал икону там, где красные пулеметчики от избытка пролетарской сознательности скосили крестный ход. Помимо своей сомнительной родословной, Байрачный имел степень доктора исторических наук и до недавнего времени заведовал кафедрой в МГУ.

Естественно, с Байрачным попытались связаться; немедленно выяснилось, что старик был болен раком, совсем слаб и буквально за пару дней до налета на лавку Жуковицкого отдал Богу душу. Умер он не от рака, как можно было ожидать, а просто задохнулся во сне, уткнувшись лицом в подушку. Старик не мог жить без морфия, и в его смерти никто не усмотрел ничего подозрительного или хотя бы необычного. Убивать его имело смысл, пока икона хранилась в его квартире; после того, как Жуковицкий вынес ее оттуда, брать у Байрачного стало нечего.

В группе, которая занималась расследованием этого дела, были люди, которые думали иначе; они полагали, что таких совпадений не бывает, и предлагали заняться смертью Байрачного вплотную. Но тут на дело, в котором едва-едва наметился какой-то просвет, наложила волосатую лапу Федеральная Служба Безопасности, и сыщикам было предложено забыть и о Жуковицком с его антикварной лавкой, и о Байрачном с его иконой..

Дослушав своего информатора до конца, Дмитрий поблагодарил его, напустив на себя самый рассеянный и разочарованный вид, и попрощался. Информатор предложил выпить; Дмитрий отказался, сославшись на какой-то вздор, и опрометью бросился в подвал, любезно предоставленный в его распоряжение небезызвестной Гангреной на время его добровольного изгнания.

Он хорошо помнил Байрачного: на первом курсе журфака Петр Алексеевич читал у них историю древнего мира. У Дмитрия было ощущение, что он взял второй пеленг, нащупал второе направление поиска. Оставалось лишь найти точку, в которой круг знакомств Байрачного пересекался с кругом знакомств Жуковицкого. Вряд ли таких точек было много: Байрачный вел замкнутый образ жизни, и они с Жуковицким вращались в совершенно различных слоях общества.

Не дойдя до своего подвального убежища, Дмитрий передумал и махнул прямиком в МГУ, а точнее – в архив университета. Дело ему предстояло сложное и весьма деликатное, и он очень обрадовался, сразу же встретив знакомое лицо. Танечка Вострикова, в которую он когда-то был безнадежно влюблен и которой посвятил немало стихов (столь же безнадежных, сколь и его полудетская влюбленность в замужнюю Танечку), оказывается, по-прежнему работала в архиве и, более того, отлично помнила своего воздыхателя, нежные чувства коего для нее, разумеется, никогда не были секретом.

Они очень мило поболтали, вспоминая былые времена, и Дмитрий даже прочел Танечке одно из посвященных ей стихотворений. Черт знает, каким образом эта беспомощная бредятина всплыла вдруг из глубин его памяти. Стихи были чудовищные, но Танечка выглядела тронутой. Дмитрию показалось даже, что теперь ситуация в корне изменилась и, захоти он, его ухаживания не пропали бы даром. Но все поменялось, в том числе и Танечка, и притом очень заметно, так что Дмитрию пришлось изрядно попотеть, обращая разговор о своей юношеской влюбленности в шутку.

Он преуспел в этом трудном деле, ибо больше не являлся зеленым первокурсником и давно научился ловко манипулировать не только своими, но и чужими чувствами. Манипулировать Танечкой, используя в качестве рычагов воспоминания о прошлом и ее смутные надежды на будущее, было как-то неловко, но в данном случае цель оправдывала средства, и Дмитрий недрогнувшей рукой довел дело до конца.

К его огромному облегчению, архив не только оборудовали компьютерами, но и создали солидную базу данных, так что копаться в грудах пыльных папок с личными делами ему не пришлось. Заготовленная заранее дискета со списком всех московских антикваров и наиболее известных коллекционеров икон была у него с собой; он просто ввел список в архивный компьютер и заставил машину работать за себя – искать среди выпускников и сотрудников университета, учившихся или работавших в МГУ одновременно с Байрачным, фигурантов этого списка.

Сделать это, кстати, оказалось далеко не просто, и ему пришлось прибегнуть к помощи университетских программистов, которые, как и все программисты на свете, любили заковыристые задачки и умели их решать.

Но даже им пришлось попотеть: история – не высшая математика, в той или иной степени ее изучают и физики, и лирики, так что круг бывших учеников Петра Алексеевича Байрачного оказался дьявольски широк, особенно если учесть то обстоятельство, что в университете он проработал без малого двадцать лет. А ведь были еще и те, кто учился вместе с ним!

Словом, задачка была не из простых, и слабенький архивный «пентюх», он же «пенек», он же «Пентиум», долго пыхтел, жужжал и жалобно попискивал, перелопачивая сотни файлов в

поисках одного-единственного совпадения.

И совпадение нашлось. То есть совпадений набралось чуть ли не полтора десятка, но все они были частичными: где-то не совпадало имя, где-то отчество, а где-то и фамилия – в тех случаях, когда речь шла о женщинах, которые могли выйти замуж и взять фамилию мужа. Имя одного выпускника физмата полностью совпало с именем известного московского коллекционера, но упомянутый выпускник, как было доподлинно известно Дмитрию, давно защитил докторскую, уехал в Штаты и сделал успешную карьеру в Силиконовой Долине. На всякий случай Светлов переписал себе данные всех этих людей и еще раз проанализировал их в подвале у Гангрены.

Впрочем, сделано это было просто для очистки совести, потому что настоящее совпадение было только одно – одно, но зато полное.

Виктор Павлович Ремизов закончил истфак МГУ двенадцать лет назад. Байрачный был куратором его группы с первого курса по пятый, и он же являлся руководителем дипломной работы Ремизова – того самого Виктора Павловича Ремизова, который числился в списке московских антикваров под номером сорок три и чье имя было выделено красным маркером – знак того, что уважаемый Виктор Павлович в свое время имел мелкие неприятности с законом и жил по принципу «не пойман – не вор». Совпадало все, вплоть до даты рождения и домашнего адреса. Такое совпадение просто не могло быть случайным, и, несмотря на усталость, Дмитрий чувствовал, что не зря потратил время.

– Вот так-то, Юрий Алексеевич, – сказал он вслух, и кирпичные стены подвала сглотнули звук его голоса без остатка, – вот так-то, приятель! Голова годится не только на то, чтобы об нее кирпичи ломать. Человек с мозгами может достичь поставленной цели, не прибегая к мордобою!

Он поймал себя на том, что, кажется, произносит целую речь, и замолчал. Глаза у него решительно отказывались смотреть на белый свет, во рту пересохло от неисчислимого количества выкуренных сигарет, в горле першило – надо полагать, по той же причине, – но Дмитрий даже не думал об отдыхе.

Он выключил компьютер, встал из-за стола, оттолкнув норовящий рассыпаться стул, помнивший если не Иосифа Виссарионовича, то уж Никиту Сергеевича наверняка, и прошелся по тесной кирпичной клетушке, предусмотрительно отклонив голову во избежание столкновения с висевшей на заросшем грязью шнуре электрической лампочкой. Рук и ног он почти не чувствовал, сердце гулко бухало в груди – казалось, оно бьется в конвульсиях, захлебываясь в пучине кофейного озера, которое Дмитрий вливал в себя на протяжении последних суток. В ушах стоял тонкий комариный писк, голова была словно ватой набита – словом, налицо были все симптомы переутомления пополам с перевозбуждением.

Он плеснул в электрочайник воды из полупустой пятилитровой пластиковой бутыли и включил его в сеть.

Чайник немедленно забормотал, запыхтел, захрюкал; под эти звуки Дмитрий насыпал в чашку растворимого кофе, сунулся в сахарницу и обнаружил, что сахар закончился. Собственно, он знал это и раньше – последние четыре чашки ему пришлось пить без сахара, – но как-то позабыл, занятый совсем другими мыслями и переживаниями.

Есть тоже было нечего. Он посмотрел на часы. Было десять минут четвертого, но вот ночи или дня – этого Дмитрий не смог бы сказать даже под угрозой расстрела. Он выключил чайник, – залил кофейные гранулы кипятком, рассеянно поболтал в чашке пластмассовой ложечкой и, заранее кривясь от отвращения, сделал первый глоток. Прихлебывая горячую горькую дрянь из липкой пластмассовой чашки, он некоторое время пытался путем логических умозаключений выяснить, ночь сейчас все-таки или день, но не преуспел и снова включил компьютер.

Часы ноутбука показывали пятнадцать двенадцать – тут, по крайней мере, все было ясно, однозначно, без всякой возможности двоякого истолкования. Пятнадцать двенадцать – это день, вторая его половина.

Не самое удачное время для неожиданного визита к деловому человеку, но попытаться, наверное, стоило. И потом, если подозрения Дмитрия имели под собой хоть какую-то почву, то у Виктора Павловича Ремизова вряд ли хоть когда-нибудь найдется свободная минутка для встречи с журналистом. Он, Виктор Павлович, наверное, уже спит и видит себя за границей, с чемоданом долларов в руке, и общение с пронырливыми и беспардонными представителями отечественной прессы ему сейчас, мягко говоря, ни к чему. Коротко говоря, Ремизова нужно было брать за гланды – если, конечно, он еще не уехал из России вместе с иконой.

Придя к такому выводу, Дмитрий одним богатырским глотком, как лекарство, допил отвратительный, как болотная жижа, слишком крепкий растворимый кофе, выключил ноутбук, снял со спинки стула куртку и бегом ринулся из подвала.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать