Жанр: Русская Классика » Геннадий Немчинов » Колка дров - двое умных и двое дураков (страница 2)


- Xорошо... - тихо откликнулась Елена: отступать было поздно.

Мотя дровосеком оказался слабъм. Недолго помахав колуном, вытирая со лба грязные капли пота, то и дело садился на чурбан.

- От-до-хну, - по складам говорил.

- Да ты же еще ничего и не сделал! - убеждала Елена. - Ну давай еще-то поработаем, Мотя! А я тебе гороховый суп сварю, картошечки поджарю!

Суп был - гороховый концентрат, но получился он довольно вкусным. Мотя, поев, торжественно проговорил:

- Суп! - И снова: - Суп! - картошки и есть не стал, попросил вторую тарелку супа, молча поднеся ее к кастрюле.

Потом взял колун. Работа явно пошла веселее. Елена с Полиной подносили ему чурбаны, убирали поленья, тут же складывая их на дворе в ровную, аккуратную поленницу, дело пошло почти весело. Глядя на лицо Моти, "почти человеческое", как она с опаской подумала про себя, Елена пыталась определить: что же там, внутри у этого "почти человека", неужели он действительно уже не способен ничего понять, ни в себе самом, ни в другиx, ни в жизни?..

Все эти годы жизнь Елены была трудной: довольно равнодушный ко всему, кроме своей работы и футбола, муж, двое детей, вечная гонка по магазинам, директриса, которая была совершенно убеждена - она, Елена, метит на ее место, и преследовала своими придирками....

Потому стала она нервной "до ужаса", как призналась сама себе потихоньку старея. И уже меньше мучаясь однообразием будней.

Но сейчас, когда она смотрела на провалившегося в забытье Мотю, Елена ощутила, как что-то бьется в ней, требуя выхода, и снова этот первозданный ужас мгновеньями приподымает волосы. Она украдкой, быстрым, почти воровским взглядом смотрела на Мотю - и боль толчками расшевелила, разогревала ее сер-дце. Ведь он был нормальным, обыкновенным человеком! Жил, как все живут, плохо ли, хорошо ли - вероятнее всего, плохо, как живут почти все вокруг: пил, ру-гался... Но он все-таки жил, его разум служил ему. В эту минуту Мотя что-то замычал, приподнялся, глаза его, мутные, белые, походили, бессмысленно озирая окружающее... Но тут что-то мелькнуло в них, дрогнуло, он встал на подрагивающих ногах, увидел Елену - и, приподняв руку, погрозил ей пальцем:

- Дрова... Дрова! Не буду... Пойду!

Он ударил по чурбану разбитым сапогом, противно, тоненько вскрикнул от боли и, припрыгивая и подвывая, оглядываясь, продолжая грозить пальцем, почти убежал.

Елена растерянно смотрела ему вслед: чем она его обидела? Что все время подгоняла?..

Резким голосом кликнув младшую сестру, она безоговрочно втянула ее в тяжелый труд: сами начали разделывать дрова. Но дело почти не подвигалось. К вечеру сестры опять едва не подрались: Полина капризничала, Елена пронзительно и зло кричала. Потом помирились. Затем Елена решила опять идти в дурдом - уже за Гришей.

Полозкова отдала Гришу на два дня. Гриша был на вид вполне нормальный человек, лет немного за тридцать, в военного образца штанах, фуражке и выли-нявшей, но сравнительно чистой ковбойке в синюю и красную клетку. Полозкова предупредила Елену, что Гриша обязательно требует денег и "надо его уважить", а там, мол, дальше сами глядите. Елена не вполне поняла ее, но уточнять, что значит "сами глядите", не стала.

Гриша, подбоченясь, хмуро осмотрел гору распиленных дров.

- Десять рублей, - буркнул вполне осмысленно.

Елена поразилась, что таких здоровых, вполне нормальных мужиков держат в дурдоме - и кивнула.

- Ладно, Гриша, давай начинать.

- Десятку, - опять буркнул Гриша.

- Да отдам же я тебе, Гришенька, не бойся ты!

- Десять рублей, - изо рта Гриши поползли пузыри.

Перепугавшись, Елена вбежала в дом и через минуту принесла деньги. Бережно приняв бумажку, Гриша осмотрел ее со всех сторон и, проколов гвоздем, прикрепил к стене сарая. После этого начал работу. Время от времени подходя к сараю, он любовно поглаживал пришпиленную к стене десятку. И снова продол-жал колоть дрова.

Наблюдая его в работе, Елена снова удивлялась: ну до чего же глупо содержать за счет государства такого сильного мужика. Среднего роста, кряжистый, широкогрудый, он работал без устали и с ловкостью привычного человека. Елена с сестрой едва успевали наращивать поленницу. А он все колол и колол.

Полина, складывая поленницу время от времени оглядывалась на старшую сестру, пытаясь что-то понять в ней, пока неясное и оттого мучившее. Лицо у Елены, в первые дни их приезда к матери оттолкнувшее ее грубой жесткостью черт и глухой какой-то замкнутостью, было сегодня растерянное, едва ли не жалкое в почти детской своей расслабленности.

Когда к ним прибредала из дому мать, тыкаясь то к одной дочери, то к другой, в своей казавшейся им нелепой беспамятливости, перевирая их имена. Полина видела, как у сестры судорожно дергалось лицо, его перекашивала некрасивая гримаса отчаяния и боли. Обе они, занятые своими мыслями, почти забыли о Грише, а он, вдруг, отбросив в сторону колун, спокойно сказал:

- Устал. Приду завтра.

- Гришенька, прости нас, прости, - запричитала Елена, бросаясь к нему. Но Гриша уже сворачивал за угол.

Десятирублевая бумажка по-прежнему была пришпилена к стене сарая. На второй день Гриши не было, и, вероятнее всего, он не придет уже совсем, думала Елена. Настроение у нее было ужасное: бестолковая от старости, от беспамятства и полного изнурения жизнью мать... И обидели, и не приветили дурака... - обидели своей хищной заботой о себе.

К тому же Елене все время казалось - о матери думает она одна, Полина же - лишь бы поскорее уехать. День начался с того, что мать, спотыкаясь и охая, стала искать, "девяносто три рубля", по ее слову, они лежали у нее под матрасом, а теперь их не было. Сначала обратилась к старшей дочери:

- Ты взяла, Ленка? Елена ответила в сердцах:

- Спятила ты вовсе, мать! Да что же это такое, Господи?! Кто взял деньги? Где они? - и повернулась к Полине. Та заголосила:

- Уж не думаешь ли ты, что я воровка?

Елена, открыв было рот, вовремя опомнилась, лишь махнула рукой. Полина, не дождавшись ответа, выскочила из дома, так хлопнув дверью, что все задрожало.

Странное, горькое чувство захлестнуло Елену. Да еще она увидела в зеркале свое лицо - старое и омертвевшее от не нашедшего выхода раздражения. Да разве так уж и давно это самое зеркало отражало прелестную нежную румяность щек, светившуюся в глубине глаз надежду на счастье.

Ей захотелось упасть где-нибудь в глухом, не видном никому углу, плакать безутешно и так долго, чтобы всей изойти слезами и горем. Но, прислушавшись к себе, она замерла: где-то в самой сердцевине ее существа, еле-еле ощутимый, загорелся крохотный огонек, ничего такого уже давным-давно она не ощущала.

Потыкавшись в доме в полном одиночестве, она так ничего и не поняла.Что это было, и почему сейчас, в такую минуту, после всех этих ужасных сцен с дураками, с сестрой? Огонек же тихонько, подрагивая, все разгорался и разгорался. Согревая ее омертвевшее, зачерствевшее сердце.

Быстро одевшись, выскочила на улицу. В центре поселка увидела Полину.

- Ты куда это? - спросила с легким подозрением.

- К Белому Ручью. Помнишь, ты коз пасла, и меня с собой несколько раз брала... - тихо сказала младшая сестра.

- А-а... - в голосе Елены было и удивление, и что-то еще, что Полина уловила не сразу: мягкостъ, понимание. Что-то преобразило лицо ей, оно стало нежным и красивым, почти как в юности. - И я с тобой.

Сестры вышли на дорогу, которая вела на окраину поселка. Когда-то здесь были деревянные тротуары, теперь они исчезли, лишь валялись остатки гнилых досок на обочине. А дорога была рыхлая, и непрерывно гудевшие, обгонявшие пешеходов машины широко разбрасывали вокруг себя жирные комья грязи. И до того это было что-то безысxодно-противное, отчаянно вместе с тем тоскливое, что Елена почти вскрикнула:

- Пошли назад! - и сестры, повернувшись, почти побежали к дому.

Еще сворачивая за угол, Елена поняла: кто-то колет дрова. Она вся устремилась туда, и слухом, и чувством, это был такой здоровый, такой живой звук - колка дров. Изумленно перереглянувшись, сестры увидели: работают оба дурака. Мотя и Гриша. Каждый - в своем углу. Как это они оказались вместе?

Мать, суматошливо подскакивая на негнущихся ногах, подбежала к ним.

- Женька их привела, накормить велела, голодные они!

- Вот что, Полина, - повернувшись к сестре, сказала Елена, - вари все, что есть. И те большие банки тушенки доставай!

- Достану... Сварю.

- Нет, погоди, давай переоденемся, поработаем вместе с ними, а потом вместе обед приготовим.

Еще через несколько минут двое умных и двое дураков дружно работали рядом: дураки кололи, умные складывали поленницу. И не было сейчас на свете, кажется, лучшей картины, если бы не голос матери: "Доченьки, не покидайте меня, не уезжайте, доченьки!"



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать