Жанр: История » Алан Мурхед » Борьба за Дарданеллы (страница 45)


Глава 11

В течение июня и июля ни одна из сторон не предпринимала серьезных попыток атаковать на фронте АНЗАК, и, пока там царила тупиковая ситуация, пять ожесточенных боев произошло на мысе Хеллес. Все это были кратковременные фронтальные атаки, длившиеся день-два, а то и меньше, и ни одна из них не привела к изменению очертаний линии фронта более чем на полмили[19].

Это сражение на мысе Хеллес стало одним из самых тяжелых во всей кампании и развивалось в строгом соответствии с правилами окопной войны: предварительная артиллерийская подготовка, атака пехоты (иногда плотность достигает пяти человек на четыре метра), контратака и, наконец, все заканчивается хаотичными судорожными схватками с целью закрепить линию фронта. Никаких важных приобретений нет, в итоге турки не стали ближе к тому, чтобы сбросить союзников в море, а союзники вряд ли стали ближе к Ачи-Баба. Даже по количеству убитых ни одна из сторон не могла похвастаться преимуществом, поскольку считалось, что за период с первой высадки в апреле до конца июля общие потери были равными для обоих соперников: примерно 57 000 человек.

Эти сражения настолько часто повторялись, так были похожи на муравьиную суету, а результаты были столь неопределенными, что почти невозможно было найти в них какой-то смысл, пока не вспомнятся огромные надежды, с которыми начиналась каждая операция. Генералы всерьез полагали, что смогут прорвать фронт, и это мнение до какого-то времени разделяли и солдаты. Британский командир корпуса Хантер-Вессон был крайне уверенным человеком. «Да, жертвы, — как-то заявил он, — но с какой стати я буду беспокоиться о жертвах?» Это замечание не могло особенно расстроить его солдат, они были готовы к потерям при условии победы над турками. Во всяком случае нисколько не удивительно, что генерал все еще верил, что победы достигаются таким ведением боя, за очень малым исключением, все другие генералы — германские, турецкие, французские и британские, во Франции и в Галлиполи придерживались такого же мнения. Предполагалось, что артподготовка, за которой следует пехотная атака, является чем-то вроде хирургической операции, которая быстрее всего принесет успех, и никто не выдвигал альтернативы этой идее, кроме, разумеется, ядовитых газов. Настоящий ответ на эту проблему достаточно прост: необходимы мобильные бронированные пушки, которые смогли бы преодолеть пулеметный огонь, другими словами — танк. Но в 1915 году до танка оставался год или около этого и несколько миллионов оборванных жизней, и как турецкому, так и союзному командованию казалось, что надо лишь интенсифицировать то, что они уже делают, — использовать больше солдат и больше пушек на более узких фронтах, и тогда враг дрогнет.

Поскольку правила игры, реальные методы ведения боя не обсуждались, генералам надо было искать другие причины для объяснения своих поражений, и на стороне союзников это обычно сводилось к вопросу боеприпасов. Если бы только у них было больше снарядов, все было бы великолепно. Еще бы чуть-чуть патронов, еще несколько орудий, и произойдет чудо. Это уже было продемонстрировано в Галлиполи — и раз за разом повторялось во много больших масштабах во Франции, — что артиллерийская бомбардировка не является выходом из этого самоубийственного тупика, но британцы в Галлиполи сидели на голодном снарядном пайке, и эта самая нехватка, казалось, указывала, в чем заключается их фатальная слабость. Весь июнь и июль бывали дни, когда Гамильтон не мог думать ни о чем ином и слал Китченеру телеграмму за телеграммой, объясняя, как его плохо снабжают в сравнении с армиями во Франции.

«Чисто пассивная оборона для нас невозможна, — писал он, — это приводит к постепенной потере позиций — а нам нельзя терять ни метра... Но ожидать от нас атак, не выделяя нам справедливой — по западным стандартам — доли взрывчатки и гаубиц, свидетельствует об отсутствии военного воображения. — Он продолжал: — Если бы только К. приехал и увидел все сам! А если этого не получится — если бы я только мог вернуться домой и сам объяснить ситуацию!» Но он не поехал. Иногда окружавшие его офицеры замечали, как он постарел и устал.

В течение этих месяцев командиры на мысе Хеллес постепенно изменили свой подход к планированию операций. Они не теряли надежду, они просто опустили свои прицелы. Вначале союзники намечали продвижение на Константинополь своими силами, а для этого в резерве держалась кавалерия. К июню они сконцентрировались на Ачи-Баба, и чем дольше высота оставалась незавоеванной, тем более важной она представлялась: она как будто разбухала перед ними на горизонте. В июле требования снизились: продвинуться на 700—800 метров, захватить две-три линии вражеских окопов. Точно так же турки постепенно стали отказываться от своих прежних намерений «сбросить врага в море». После июля они уже не проводили лобовых атак, удовлетворяясь тем, что сдерживали союзников и беспокоили их на узком пятачке у моря.

Во многих книгах, написанных об этой кампании вскоре после Первой мировой войны, постоянно повторяется верование, что потомки никогда не забудут то, что происходило здесь. Такая и такая штыковая атака полка «войдет в историю», это деяние — «бессмертное» или «вечное» — сохранится навсегда в исторических хрониках. Но кто в нашем поколении слышал о Ланкаширском десанте, или об ущелье, или о третьем сражении при Критии? Даже сами названия уже почти выветрились из нашей памяти, а была ли взята эта высота или оставлены эти окопы, кажется, уже не имеет большого значения. Все теряется в каком-то беспорядочном впечатлении растраченного и бесполезного героизма, отсталости и незначительности в другом веке. И все-таки, если забыть о действительных сражениях — статистику, планы, названия мест, технические действия — и вместо этого заняться анализом самого поля боя в периоды затишья, чувства солдат, что они

ели и надевали, о чем думали и о чем говорили, всякие мелочи их повседневной жизни и сцена оживает перед вами, становится особенно живой. В той или любой другой войне вряд ли могло быть поле боя, похожее на это.

Обычно к мысу Хеллес подходят либо со стороны Имброса, либо Лемноса на каком-нибудь тральщике или плоскодонке, которые перевозят отдыхающих на пляжи после того, как линкоры удалились. Днем это весьма приятная поездка по павлиньи-синему морю, и, только когда окажешься в пяти милях от берега, замечаешь висящее над ним большое желтоватое облако пыли. При ожесточенных боях пыли становилось больше, а ночью или при внезапной перемене ветра она уменьшалась, но присутствовала в ранние летние месяцы. А вместе с пылью в море доносился тошнотворный запах гниющих трупов, временами на расстояние до трех миль. Бахрома обломков с тем же запахом разложения и гниения окаймляла побережье. Но в спокойный день от пейзажа вокруг Седд-эль-Бар определенно веяло чем-то игрушечным — в том смысле, что это место было полно людей, остроумно имитирующих обычную жизнь других, более безопасных мест. Под водой все еще виден зеленый киль «Маджестика», а крепость у пляжа так разрушена, будто кто-то наступил на нее ногой. Все так же здесь находится и «Ривер-Клайд», намертво заякоренный, а вокруг него полно лихтеров и других небольших суденышек. К нему пристроили старый французский линкор «Магента», потонувший в четверти мили к западу, и вместе они образовали миниатюрную гавань в заливе. Появились причалы, а возле них тысячи людей купаются, разгружают корабли, складывают на берегу большие штабеля консервов и ящиков. Вокруг основания скалы турецкими пленными была проложена новая дорога, а длинные колонны лошадей и мулов когда-то стояли здесь в ожидании.

«Сравнение этого места с морским курортом в выходной день, — писал Комптон Маккензи, — так же неизбежно, как и банально. И все же все время сравнение само себя оправдывает. Даже аэропланы над низким утесом к востоку имели вид „прогулочных“, на которых можно поразвлечься за шесть пенсов или за три. Под тентами легко могут скрываться гадальщики по шишкам на черепе и предсказатели будущего. Станцию связи легко можно принять за театр теней. Телеги индийского транспорта, видимые сквозь намытый на берег песок, похожи на ожидающие вас прогулочные коляски».

Однако на этом все сравнения заканчиваются, пыль покрыла все, вихрящаяся, удушающая и отвратительная, а турецкие снаряды проносятся сквозь нее с грохотом поезда-экспресса и разрываются в воздухе. Этот шум временами непрерывен, и солдаты переносят его не как временное неудобство, а как естественное условие жизни. Это столь же неизбежно, как и погода. В вас попадут или не попадут. Ешь, спишь и просыпаешься под аккомпанемент этого грохота. Склоны, обращенные к морю, вроде могли бы служить местами для отдыха, но они часто опаснее, чем фронтовые окопы в одной-двух милях в глубь полуострова, поскольку они представляют очевидные цели для противника: причалы, подходящие корабли, купающиеся солдаты. Со своих высот на Ачи-Баба турки просматривали весь плацдарм, и, когда пыль оседала, им была видна каждая палатка, каждая орудийная площадка, каждый солдат и каждое животное, которое двигалось над скалами. Лошади и мулы подвергались страшным обстрелам, но похоже, они ничего не замечали, пока в них не попадали пуля или осколок. Какая-то благословенная извилина в их мозгу позволяла им стоять тут спокойно, без страха в глазах, пока рвущаяся вокруг шрапнель заставляет бросаться на землю все человеческие существа. «Фонтаны земли, фонтаны воды, — писал своей жене французский доктор, — снаряды покрывают нас потоком стали, рассыпаясь, шипя и шумя... без этого лучащегося прекрасного света было бы пугающе печально».

Были и такие, особенно среди пожилых людей, впервые оказавшиеся под артиллерийским обстрелом, кто просто не мог вынести этого и кого было необходимо отправить домой. «Слабые духом приходили в расстройство, — писал доктор. — Немногие были способны вынести эту реальность. Существует физическая экзальтация, которая все деформирует, затемняет и лишает людей способности мыслить здраво».

Холодная погода затянулась до конца мая, и в этот период солдаты чувствовали себя совершенно здоровыми. Май был просто идиллическим месяцем года, когда кругом цветут цветы, даже в ничейной полосе, и потрясающие закаты ниспадают на Имброс и монолитные утесы Самофракии. Артиллерийский обстрел не особенно донимал, и солдаты спали в палатках. Потом в июне, когда турки установили орудия крупного калибра позади Ачи-Баба, началось яростное окапывание, и армия ушла в траншеи и блиндажи, иногда открытые небу, иногда накрытые сверху гофрированным железом и слоем грунта. Вначале с азиатского берега не было регулярных обстрелов, и сторона утесов, обращенная к югу и востоку, считалась благоприятной для обустройства жилища. Она была известна как терраса с видом на море. Потом однажды новые орудия открыли огонь из Кум-Кале с противоположной стороны пролива, и снаряды стали рваться прямо у входных дверей блиндажей, которые прежде казались такими безопасными. Восточную оконечность полуострова, противолежащую Азии, удерживал французский корпус, и им доставалось больше всех: как-то однажды взорвалось 2000 кварт незаменимого вина. К концу месяца сеть траншей и укрытых дорог протянулась от берега до передовых рубежей, и можно было прошагать несколько миль, не высовывая голову из-за бруствера.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать