Жанр: История » Алан Мурхед » Борьба за Дарданеллы (страница 63)


Но не бомбы, не критиканство Стопфорда и даже не растущая оппозиция Китченеру и всем его планам и протеже стали немедленной причиной ухудшения репутации Гамильтона в тот момент. Виноват в этом австралийский журналист Кейт Мэрдок. Его появление на взрывоопасной сцене явилось одним из самых странных инцидентов в Галлиполийской кампании.

Проблемы начались еще в апреле с Эшмид-Бартлетом, военным корреспондентом, представлявшим в Дарданеллах лондонскую прессу. Как утверждает Комптон Маккензи, которому было положено это знать, Эшмид-Бартлета в штабе недолюбливали. Он был чужим в этом обществе, одинокий штатский среди профессионалов и воинов-дилетантов. На него, в отличие от других, не оказывали влияния достоинства Гамильтона, и он, наоборот, был его беспристрастным оппонирующим критиком. Ему не нравилась цензура в штабе, он не соглашался с планами операций, и, что хуже всего, он всегда предсказывал неудачу. Напряжение возросло до такой степени, что однажды, по словам Маккензи, офицеры в штабе корпуса на мысе Хеллес стали прятаться в скалах, завидев приближающегося Эшмид-Бартлета, чтобы не приглашать его на обед.

Несмотря на сознательно введенные неудобства и свою преданность, Имброс, на взгляд приезжего, был не самым приятным местом. Это был скорее клуб. Там существовала завуалированная, но неизбежная атмосфера привилегий, старой школы и старого полка, происхождения и манер. Гамильтон находил некоторых из наиболее восторженных его сторонников среди многих молодых людей из хороших семей, которые недавно влились в его персонал. У посторонних они иногда создавали впечатление превосходства и самодовольства, а их доброе чувство юмора и обходительность часто ошибочно принимались за дилетантство. Никто не подвергал сомнению их храбрость. Начиная с Гамильтона и ниже по званиям, старшие офицеры, находясь на фронте, держали за правило сознательное и беспечное отношение к вражеским пулям. И все же чего-то тут не хватало: твердости, грубости, точек соприкосновения. В войсках ходили слухи, что Гамильтон в свободное время пишет стихи, и считалось, что он находится под большим влиянием Брайтуайта. Теми, кто с ним встречался, признавались его шарм, цельность характера и утонченная интеллигентность, но на расстоянии эти качества практически не работали. Короче, он считался слишком мягким.

И вот на этом фоне Эшмид-Бартлет, обуреваемый собственными идеями, развязал свою личную войну. Внешне Гамильтон относился к нему вежливо и предупредительно, но про себя он понимал, что Эшмид-Бартлет присвоил слишком много власти, а его негативная позиция наносит вред экспедиции. Эшмид-Бартлет настаивал, что армии следовало высадиться в Булаире, а с этим Гамильтон не соглашался. Также не поддержал он Эшмид-Бартлета, когда тот однажды пришел к нему с предложением побуждать турецких солдат к дезертирству обещанием дать пять шиллингов и полное прощение. «Просто удивительно, — писал Гамильтон после этого разговора, — что бы делал сам Эшмид-Бартлет, если бы магометане предложили ему десять шиллингов и хороший ужин, когда он немного голоден и неловко себя чувствует среди христиан». В мае, когда Эшмид-Бартлет уехал домой в отпуск, Гамильтон назначил на его место Маккензи и попытался закрепить это назначение на все время, но ни Маккензи, ни лондонские власти не испытывали особого энтузиазма. Эшмид-Бартлет вернулся и был более мрачен и уныл, чем когда-либо.

Маккензи после первой встречи описывает его как «худощавого человека в хаки, в мягкой фетровой шляпе зеленоватого цвета, с камерой на ремне через плечо и с постоянным впечатлением нервного раздражения».

Он «шагал по палубе с видом человека, убежденного, что его присутствие всех раздражает и что мы все нуждаемся в хорошей взбучке. Вот он ушел на интервью с сэром Яном Гамильтоном, похожий на Кассандру, которая примерно так же выглядела около трех тысяч лет назад. Объявив мне, что вся экспедиция обречена на неудачу и что он ожидает торпеду в борт „Маджестика“, на котором ему предстояло плыть, он покинул корабль».

И что в этом человеке действительно раздражало, так это то, что он часто оказывался прав. В ту же самую ночь «Маджестик» был торпедирован. И в самом деле, в планах генералов многое заслуживало критики, потому что эти планы часто кончались катастрофой. Более того, его нельзя было игнорировать. В Лондоне к нему прислушивались некоторые важные люди в кабинете, и все равно, несмотря на то что его очень не любили на Имбросе, солдаты на фронте были рады его видеть, и он часто бывал на фронте. Эшмид-Бартлет был способным военным корреспондентом.

Когда по завершении августовских боев приехал Мэрдок, Эшмид все еще находился при экспедиции и был более чем когда-либо раздражен.

Мэрдок вообще-то не был военным корреспондентом. Он направлялся в Лондон, чтобы выступать там представителем различных австралийских газет, и его правительство поручило ему на время заехать в Египет и разобраться с почтовым сервисом для австралийских войск. Он вез с собой рекомендательные письма от австралийского премьер-министра Эндрю Фишера и австралийского министра обороны сенатора Пирса.

17 августа Мэрдок написал Гамильтону из Каира, сообщая, что ему трудно завершить свое расследование в Египте. Он просил разрешения прибыть на Галлиполи и добавлял: «Я хотел бы присутствовать там в неофициальном качестве, чтобы иметь возможность отправлять в лондонские и австралийские газеты, которые я представляю, прошедшие цензуру мои впечатления, но любые условия, налагаемые Вами на меня, я обязуюсь безоговорочно выполнять... Могу ли я добавить, что имел честь встречаться с Вами в городской администрации Мельбурна, и я полностью освещал Ваш визит в „Сидней сан“ и „Мельбурн панч“[28], также я могу сказать, что мое страстное желание как

австралийца посетить священные берега Галлиполи, где находится моя армия, огромно».

Гамильтон говорит, что был не очень впечатлен тем, что о нем писали в Sun и Punch, но послал необходимое разрешение, и 2 сентября Мэрдок прибыл. В их единственную встречу Гамильтон нашел его «рассудительным человеком». Однако будущее покажет нечто большее: в том, что касалось Гамильтона, он оказался очень опасным человеком.

Мэрдок подписался под стандартной декларацией военного корреспондента, в которой заявлялось, что он будет направлять все написанное цензору при штабе, а затем на короткое время заехал на анзакский плацдарм. Вернувшись на Имброс, он обосновался в лагере прессы и там встретился с Эшмид-Бартлетом. Оба тут же обнаружили немало общего между собой.

Мэрдок был искренне возмущен тем, что увидел и услышал на АНЗАК: опасность и нищенские условия жизни солдат, болезни, однообразная пища, общее состояние депрессии. Австралийцы, с которыми он беседовал, крайне плохо отзывались о штабе и говорили, что содрогаются при мысли о надвигающейся зиме. Эшмид-Бартлет сумел переработать все это и добавить многое от себя. Он выдавал как свое мнение, что, если ничего не сделать, вот-вот произойдет большая катастрофа. Власти и общество на родине совершенно ничего не знают о том, что тут происходит, и при существующей цензуре на Имбросе нет возможности просветить их — если только, конечно, не нарушить правила и не послать письмо в обход цензуры. После обсуждения они договорились, что именно так и надо поступить. Мэрдок должен был отбыть в Англию через день-два. Было решено, что он захватит письмо, написанное Эшмид-Бартлетом, и передаст его в руки властей в Лондоне.

Пока они ожидали ближайшего парохода на Марсель, Эшмид-Бартлет писал свое письмо, а затем детально проинструктировал Мэрдока по ошибкам и опасностям кампании, чтобы Мэрдок смог по прибытии в Лондон представить эту информацию самостоятельно. «Далее, — рассказывает Эшмид-Бартлет в своей книге „Uncensored Dardanelles“ („Дарданеллы без цензуры“), — я вручил Мэрдоку рекомендательные письма тем, кто мог быть полезен в организации кампании для спасения армии на Галлиполи, и устроил его встречу с Харри Лаусоном[29], чтобы убедить его разрешить мне вернуться. Я обещал ему, что, если его задержат при выполнении этой миссии или власти откажутся прислушаться к его предупреждениям, я немедленно подам в отставку и примкну к нему в Лондоне».

В начале второй недели сентября Мэрдок отплыл. Когда несколько дней спустя он прибыл в Марсель, его на причале встретил британский офицер в сопровождении британских солдат и французских жандармов. Они поместили его под арест и освободили лишь тогда, когда он отдал письмо Эшмид-Бартлета, и разрешили ему продолжать путешествие до Лондона.

Много времени спустя, когда война уже закончилась, Эшмид-Бартлет и Мэрдок узнали, как их разоблачили: их разговор подслушал на Имбросе другой корреспондент (Генри Невинсон), который послал Гамильтону письмо с предупреждением о том, что происходит, Гамильтон вначале был склонен посмеяться над событием и написал: «Я стал удивляться, что же пришло в голову господину Мэрдоку, а сейчас оказалось, что я ему пришел в голову!» Но действовал он очень быстро. В военное министерство в Лондоне была послана телеграмма с просьбой перехватить Мэрдока на его пути. А 28 сентября Брайтуайт на Имбросе послал за Эшмид-Бартлетом и заявил ему, что тот должен покинуть армию.

Информант Гамильтона ошибся в одном аспекте. Письмо было адресовано не Лаусону, как он полагал, а премьер-министру Асквиту. Гамильтон не огорчился, узнав эту новость из Лондона: «Я ни на секунду не верю, что господин Асквит воспользуется такими услугами и не выбросит Мэрдока и его изделия в корзину для мусора... Для сплетен в мозгу Асквита нет места».

Однако он опять ошибся, потому что Мэрдок вовсе не собирался прекращать преследования. Он потерял письмо Эшмид-Бартлета, но у него свое собственное перо. Приехав в Англию, он написал доклад из 8000 слов о Галлиполи и адресовал его премьер-министру Австралии Эндрю Фишеру. В письме Эшмид-Бартлета, которое сейчас благополучно хранилось в военном министерстве, говорилось, что о Гамильтоне и его офицерах войска на Галлиполи отзываются с открытым презрением и что мораль в армии упала. Но это были самые мягкие уколы в сравнении с взглядами, изложенными самим Мэрдоком. Часть его доклада являла собой евлогию австралийским солдатам: критику он приберег для англичан. Брайтуайта, как он информировал премьер-министра, «ненавидят более откровенно, чем Энвер-пашу». У Бёдвуда нет «воинских качеств или мышления крупного военачальника». Перед Китченером стояла «ужасная задача добиться чистой работы от генеральского корпуса британской армии, чьи мотивы никогда не были чистыми, потому что они неисправимо эгоистичны». Мэрдок видел, как один из штабистов Гамильтона валялся во льду, когда в ста метрах от него умирали от жары раненые воины. Что касается британских солдат новой армии, это были «просто ребячливые юнцы, неспособные терпеть или мыслить, чтобы улучшить свои условия». Не хочется верить, что это вообще были британские солдаты, что их физическое развитие оказалось много ниже, чем у турок. «Из того, что я видел, — продолжается доклад, — я убежден, что турок... лучший солдат, чем те, кто ему противостоит».



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать