Жанр: Криминальный Детектив » Юлий Дубов » Варяги и ворюги (страница 43)


Больше всего чукчу, вынужденного глубокой ночью тащиться с чемоданом неизвестно куда, задели слова геологовой жекы о «грязной шлюхе». Его жена Катерина вовсе не была шлюхой, а просто делала то, что говорит муж. А если бы муж не сказал, то она никогда не стала бы этого делать.

— Если вы собираетесь искать Ивана, — сказал Георгий Виссарионович, — рекомендую остановиться по дороге в Белом. Это прямо на трассе. Там спросите. В столовой пищеблоком заведует Мотя Лайнер. Когда Иван уехал из Мирного, он собирался назестить Мотю. Остался он там или еще куда двинул, этого я вам сказать не могу. Не знаю. Но, скорее всего, он в Белом, зима ведь на носу. А дальше только тундра, там ничего нет.

— Как лучше проехать? — спросил американец, доставая блокнот и авторучку.

— А у нас только один способ. Он же лучший. Часов в шесть выйдете на трассу. Останавливаете первую же машину, говорите, что вам в Белое. К ночи будете в Белом. Там и переночевать можно.

Глава 38

Сказка о Золушке

Оказалось, что пристроиться на попутку не так-то просто. Анка сидела на обочине, а Адриан скакал, как козел, по тракту и махал руками. КРАЗы грозно гудели, прибавляли газу и никак не желали останавливаться. Наконец Анке надоело, она наладила Адриана в кювет и вышла на дорогу сама.

Первый же КРАЗ послушно затормозил. Высунувшийся из окна водитель вступил с Анкой в переговоры. Потом выпрыгнул из кабины с карабином в руках, передернул затвор и мотнул головой в сторону Адриана.

— Брось сюда паспорт, — крикнула Анка. — Их проинструктировали, что ночью заключенный сбежал, вот они никого и не сажают.

Под пристальным взглядом водителя Адриан вышел на дорогу, передал Анке американский паспорт и снова отступил на несколько шагов. Водитель покрутил документ, взглянул на фотографию, потом кивнул.

Первые километры тракта проходили между двумя рядами высоких сине-зеленых холмов с плоскими вершинами. Как сообшил любопытной Анке водитель, это были отвалы отработанной кимберлитовой породы из рудника.

— Сперва на фабрику вывозят, — сказал он, — там алмазы вынимают, заново загружают породу в КРАЗы и сюда вываливают. Ты не егози, не егози. Здесь уже ничего нету. Пиропы только попадаются. Знаешь это что? Маленькие такие камушки, красненькие. По цвету наподобие клюквы. Летом пацанье сидит тут, прямо как мошка, породу ковыряют. Их стрелки гоняют, но не так, чтобы очень. Не алмазы все ж.

— Дядя, — спросила Анка, — а тебе алмазы видеть-то приходилось?

Шофер покосился на нее и хмыкнул.

— Удивляюсь я, ей-богу. Чего на них смотреть? Махонькие такие, бурые. А с Большой Земли, с материка в смысле, как кто появится, так первым делом подай ему алмаз посмотреть. Хочешь глянуть, иди вон на Третью фабрику, там тебе всякое покажут. У них там музей есть. А в карьере — ежели пустят — или на тракте, ты алмаз и не углядишь.

— А их что, и на тракте найти можно? — не унималась Анка.

— Можно-то, оно, может, и можно, — согласился шофер. — Только лучше не нужно. У нас тут в кадрах всех предупреждают — увидишь камешек на земле, зажмурься и проходи мимо. Упаси Бог тебя за ним нагнуться.

— А что будет?

— А то и будет. Неделю здесь в кутузке подержат, а потом как сложится. Сможешь отмазаться — в Ленский лагерь наладят. Не сможешь — в Кандымскую зону. — Он махнул рукой куда-то вперед. — К батьке Кондрату на перевоспитание. Я вот здесь сколько трублю, только одного и знаю, кому удалось доказать, что у него умысла на покражу алмаза не было. Шел вот так-то, видит — камушек лежит. В руки взял, грязь ковырнул и заорал благим матом — алмаз! алмаз! Его тут же под белы рученьки — и в санаторий, на душевный разговор. Чего уж он там объяснял, не скажу, потому как не знаю, а сам он про это не рассказывал. Только через месяц его с конвоиром вывезли в Белое и наказали строго-настрого, чтобы в Мирный больше ни ногой. И по сей день там сидит, проезжий народ кормит.

— А как его зовут? — заинтересовался Адриан. — Лайнер?

Водитель оторвался от дороги и взглянул на Адриана.

— Слышь, — пробурчал он, — американец, ты, случаем, не шпион? Ты про нашего Мотьку откуда знаешь? Девка, ты кого тут возишь? Смотри. У нас тут строго. Это на материке у вас бардак и демократия всякая. А у нас здесь законы суровые. Резко, как говорится, континентальные.

— Да он наш, — успокоила водителя Анка. — В смысле, русский. Родственника ищет. Ему дядя Жора сказал, что этот Лайнер может знать, где его родственник. Может, ты слышал? Иван Диц.

— А! — кивнул водитель. — Немец. Комендант. Так вот вы зачем в Белое… Только пустое это. Нету Немца в Белом. Неделю уж как нету. Аккурат дней десять назад я в Белом был, видел Немца. Он дальше на север собирался. Гости за ним приехали.

— К нему, — машинально поправил Адриан. — Когда гости приезжают, то это к нему.

Водитель хмыкнул и надвинул шапку на лоб.

— Это в Америке у вас так. А у нас, если гости приезжают, то уж непременно за кем-то. Такие вот у нас гости. Особенные. За что, про что — это нам никак не известно.

— А господин Лайнер может знать, куда поехал Иван Диц? — спросил заметно расстроившийся Адриан. — Он может дать нам информацию?

— У нас тут лишнего болтать не любят, — предупредил водитель. — Захочет — скажет. Не захочет — не скажет. Хотя тебе, может, и скажет, раз ты американец. Он и сам у нас, считай, американец. Только бывший.

— Почему бывший? — заинтересовался Адриан.

Дорога была длинной, делать, как говорится, было нечего, и водитель рассказал Адриану и Анке головокружительную и печальную историю взлета и падения Моти Лайнера.

Когда-то, в далекие прекрасные времена, когда буханка черного стоила восемнадцать копеек, а бутылка белого — два восемьдесят семь, потомственный москвич Мотя Лайнер учился в институте связи и очень увлекался всякой эстрадной музыкой. Не то чтобы он ее любил слушать. Слушать он ее не любил. И исполнять не умел, потому что еще при рождении бурый русский медведь наступил

ему на ухо. Но в то замечательное время советские мальчики, заболевшие иностранной группой «Битлз», поголовно начали ей подражать и вооружились семирублевыми гитарами отечественного производства. В каждой школе, на каждом факультете, при сельских и заводских клубах стали возникать вокально-инструментальные ансамбли. Но на семирублевых гитарах много не напоешь. Техника нужна. Усилители. Динамики. Другое всякое. А с техникой было плохо.

Вот тут-то и пригодился Мотя Лайнер. Оказалось, что у него золотые руки. И голова тоже золотая. Из подручных средств, закупаемых в радиоотделе Детского Мира, выковыриваемых из старых радиоприемников и приобретаемых иными, не всегда законными, способами, Мотя клепал дефицитные приспособления. Половина Москвы дурными голосами орала битловские и самодельные песни, обрушивающиеся на аудиторию с вершины Мотькиного технического гения.

В идеологическом плане все это было форменным безобразием. И еще какие-нибудь лет десять назад было бы пресечено нещадно и молниеносно. Но влажная атмосфера оттепели способствовала распространению вегетарианских нравов, поэтому лохматые крикуны практически не пострадали. А вот Моте досталось на всю катушку. Исключили из комсомола. Погнали из института. И предупредили, что ежели он, Мотя, не займется общественно-полезным трудом, за чем должен проследить участковый милиционер, то его будут судить как тунеядца и отправят куда положено.

Мотя не стал дожидаться, пока произойдет обещанное, и сбежал к тетке в Ленинград, где устроился работать в фотомастерскую. В этой самой мастерской Мотя и приумножил свой капитал, который начал сколачивать в Москве паяльником и вольтметром. Как он сам цинично признавался в кругу близких друзей, — прихожу в детский садик, таки я детей уже не различаю, только чувствую, что под ногами трояки мельтешат.

Со временем увековечение выпускных вечеров и детсадовских праздников стало Моте надоедать. Он никогда не любил рутину. Мотя подумал немного, посоветовался кое с кем и решил переключиться на фарцовку. Сперва осторожно и по мелочи, потом все крупнее и крупнее. На пике карьеры Мотя уже подходил к заходящему в порт иностранному судну на одном катере с таможенниками и санитарным врачом, снимал сливки и этим же катером вывозил их на берег.

Вся эта благодать тянулась года два, потом Мотю аккуратно предупредили, что назревают неприятности. Мотя отнесся к предупреждению серьезно, срочно уволился из мастерской и рванул обратно в Москву, где рассчитывал отсидеться, пока небо над головой не просветлеет. Но небо не просветлело. Мотю взяли, судили, дали небольшой срок, что обошлось ему в большие деньги, а по отбытии срока запретили появляться в крупных городах.

Мотя поселился в городе Владимире и стал ждать очередной улыбки фортуны. Она улыбнулась ему в январе восьмидесятого, когда стало известно, что Олимпиада, несмотря на происки империалистов, все же состоится и произойдет в Москве. Мотя еще немножко заплатил и перебрался в Москву.

Открытие Московской Олимпиады Мотя встретил во всеоружии — полноправным хозяином бывшего газетного киоска, щедро украшенного олимпийской символикой и установленного рядом со спорткомплексом «Олимпийский». Где Мотя брал товар, так и осталось невыясненным, но прилавок в киоске ломился, под прилавком тоже было богато, и очередь выстраивалась с утра. Злые языки говорили, что Мотя со своего ларька снимал не меньше штуки в день. И что удивительно — никто Мотей не интересовался.

Еще до открытия ларька произошло одно событие. Мотя познакомился с девушкой Наташей. Она, как водится, была студенткой, комсомолкой и отличницей. И наконец — просто красавицей. Познакомились, погуляли, сходили в кино. Понравились друг другу. Потом переспали несколько раз. Понравились еще больше. И наступил день, когда Наташа повела Мотю знакомиться с папой.

Наташин папа оказался высоким загорелым плейбоем с широкой белозубой улыбкой и ярко-синими глазами. Служил он специальным корреспондентом ТАСС и объездил полмира. Папа выставил виски, орешки и все такое, поговорил с Мотей об искусстве и о погоде. И о всяких других ни к чему не обязывающих вещах. Под орешки и «Мальборо» уговорили одну бутылку и взялись за следующую. А когда вторая бутылка подходила к концу, захмелевший Мотя спросил:

— Имя у вас необычное, Арманд Викторович. И фамилия… Это вас не в честь ли Арманда Хаммера назвали?

Как в воду глядел. Арманда Викторовича и вправду назвали в честь Арманда Хаммера. Но не просто так, а потому, что его родной отец — а Наташин дед — был тем самым Виктором Хаммером, братом Арманда, оставшимся в СССР присматривать за интересами фирмы. Он сначала присматривал, а потом соблазнил скромную советскую девушку, тоже комсомолку. Так как органам дело было до всего, в том числе и до морального облика, то комсомолка за связь с иностранцем поехала в места не столь отдаленные, где и произвела на свет плод преступной любви в лице Арманда Викторовича. А Виктор Хаммер срочно слинял к брату за океан, в одночасье разочаровавшись в преимуществах социалистического образа жизни и наплевав на интересы фирмы.

Потом разоблачили культ личности, и будущая Наташина бабушка вернулась в Москву с подрастающим сыном. Произошло это вовсе не потому, что органы вдруг помягчели, а потому, что мальчик с такими родственными связями представлялся им перспективной фигурой. Он окончил хорошую школу с углубленным изучением иностранных языков, затем поступил на журфак, по окончании прослужил два года в неких закрытых частях, а потом начал разъезжать по заграницам и разоблачать язвы капиталистического общества.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать