Жанр: Научная Фантастика » Евгений Нестеренко » Тень ведьмы (страница 54)


Вот со склона холма спустился всадник. На нем стальная кольчуга с коротким рукавом, полукруглый шлем, за спину закинут светло-желтый плащ. Острые черные глаза, твердо сжатые губы. В левой руке он держит щит, правая сжимает широкий меч, покрытый зазубринами.

Противник его стоит на земле, широко расставив ноги. Он высок, крепкого сложения, с длинными руками. Он одет в запачканный кровью и грязью камзол, голова обнажена. Глаза его сверкают ненавистью. Обеими руками он твердо сжимает длинный меч, направляя его острием на всадника. Он ждет.

Всадник разгоняет лошадь в галоп и, перенеся туловище на левую сторону, рубит. Мимо.

Высокий воин разворачивается и наносит противнику удар сзади. Но не в спину - длинный меч, взвизгнув от встречи с кольчугой, отсекает всаднику руку чуть не по самое плечо.

Бесшумно, словно перезревший плод, падает отрубленная рука, все еще продолжая сжимать щит. Красным взрывом выплескивается из обрубка кровь, разлетаясь брызгами над полевой землей. Крика не слышно - он тонет в общем гуле битвы. Видно, как всадник откидывается на лошадиный круп, как выпускает из руки меч. Шлем слетает с него, рассыпаются каштановые волосы. Тело всадника безвольно повисает, запутавшись в стременах. А конь, испуганный, разгоряченный, продолжает мчаться вперед, унося своего хозяина куда глаза глядят.

Двое закованных в броню рыцарей с остервенением рубят друг друга тяжелыми боевыми топорами. Медленно взмахивают они грозным оружием, медленно наносят удары. Но видно, что ненависть и жажда убийства так и клокочут под панцирями, стремясь вырваться наружу.

Удар. Топор прорубил кирасу, но до тела не дошел - застрял. Рыцарь с рычанием упирается ногой в противника, выдергивает из него оружие. Противник, хрипло крикнув, взмахивает и рубит. Не выдерживает наплечник, лопается, брызгая во все стороны сталью. Погружается в тело топор. С хрустом перерубывая ключицу, увязает в мышцах.

Крови не видно. Но рыцарь падает. Падает, чтобы уже никогда не подняться. Умирает дух, покидая тело и оставляя неподвижным металл. Тот металл, который защищает и тот, который убивает.

Выползает из-под убитой лошади человек в глухом шлеме. Из-под шлема ему на грудь стекает кровь, сам шлем помят. Человек падает на колени, наклонив голову, с трудом снимает шлем. Поднимает к небу лицо. Лица нет. Вместо него кровавая каша. Нос раздроблен, раздавлены губы, выбит передний ряд зубов и сломана лицевая кость. Глаза залиты кровью.

Но человек открывает их. Петра пробирает дрожь - так страшно окровавленное лицо. Красная маска, а на ней - живой взгляд. Как передать, как объяснить этот взгляд? В нем смешались боль и страх, отчаяние и надежда, удивление и печаль. В нем мольба. Потому что глаза смотрят на небо.

Только неба нет. Оно прячется за фиолетовыми тучами, покинув обезумевших убийц. Оно отреклось от них.

А битва продолжается. Все громче и все бессмысленнее становятся крики. Они сливаются в сплошной непрерывный гул. В один густой, нечленораздельный голос. Этот голос давит Петру на уши, проникает в самое сердце. Он твердит одно слово, все отчетливее и отчетливее, заставляя сердце колотиться в одном ритме с вихрем мыслей. Остановитесь!

Петр распахнул глаза.

Все так же тянулась ночь. Угасла уже лампа, затихли все голоса, все звуки. Тишина поглотила ночь. Молчание. Только Иоанн слабо похрапывал, да вздрагивал во сне Лука.

Петр провел рукой по лицу. Что это, слезы? Но ведь он никогда не плакал. Не плакал, когда хоронил родителей, не плакал, когда терял товарищей. Не проливал слез, когда было больно, и когда было грустно. Даже тогда, когда надо было плакать, не плакал он.

Он вспомнил, что только ведьмы не плачут. На допросах, истязаемые самыми жестокими пытками, они лишь кривились, стонали, размазывали по щекам слюну, но так и не могли выдавить слез. "Смиренная слеза возносится к небу и побеждает непобедимого", - вспомнил Петр. Сатана не желает для отступников истинного раскаяния. Поэтому лишает их слез.

Мое сердце окаменело, подумал Петр. В нем не осталось жалости. Ему не до слез. Не до сострадания. Но как иначе? Как? "Чтоб добрым быть, я должен стать жестоким". Да, верно. Есть добро, и есть жалость. Жалость - она одинакова ко всем, она для всех. Для грешных и праведных. А доброта, доброта только для праведных. Жалость имел только Спаситель. Только он относился ко всем с одинаковой любовью. На самое же большее, на что способны мы - это доброта. Но этой благодати достойны лишь избранные, во всем стаде лишь агнцы заслуживают ее, чтобы ею защититься от козлищ. Да, и грешные могут добиться ее, только для этого они должны пройти путь от греха, через раскаяние, к прощению.

Петр вытер лицо и закрыл глаза.

Увидев Охотника, Севастьян застыл, не в силах вымолвить ни слова. А мать Марии не выдержала:

- Что с ней?! Не томи душу, голубчик, говори!

Видно было, что она не надеется на добрые вести и приготовилась к самому худшему.

- Не волнуйтесь, все с ней хорошо! - успокоил Охотник, усаживаясь на лавку. - Устал что-то, - виновато сказал он. - А насчет дочки не беспокойтесь - призвала ее графиня в замок, на службу. И Марту тоже. Просто в спешке вас упредить позабыли.

- Слава тебе, Господи! - выдохнула мать. - Я уж думала...

Она всхлипнула и не смогла продолжать.

- Ну все, мать, все, - торопливо произнес Севастьян. - Все хорошо. Сбегай лучше к соседям, успокой их.

Когда мать Марии ушла к родителям Марты, Охотник обратился к Севастьяну:

- Я у вас

поживу еще какое-то время, лады?

- Да живи, конечно! - согласился Севастьян. - Я не против. А где твои приятели?

Охотник покривился.

- Расстались мы с приятелями. У них свой путь, у меня - свой. Каждому свое.

- Никак, не поделили чего?

- Да нет. Оно, вишь ты, и делить-то было нечего - зверя в логове не оказалось. И не логово то, выходит, было, а просто пещера. Пустая и темная.

Севастьян задумчиво поскреб бороду.

- Расстались, и шут с ними, - изрек он. - Ты, небось, проголодался? Да что я спрашиваю, конечно проголодался! Давай-ка к столу, пока щи теплые.

Они сели за стол. Охотник набрал ложку щей, подул на нее, отправил в рот. Пошарил по столу взглядом.

- Слышь, Севастьян, а нет ли у тебя чего "погорячее"? - с надеждой спросил Охотник.

- Выпить? Понимаем! - закивал Севастьян.

Он ловко извлек откуда-то из-за печки пузатый кувшин.

- Ну, давай! Крепкий вонючий самогон ударил в горло, обжигая язык. Охотник закашлялся, глаза у него заслезились. Севастьян довольно крякнул и расправил усы.

- Ох, крепкий, зараза! - выдавил Охотник, вытирая слезы.

- В самый раз! - гордо сказал Севастьян, наполняя чашки. - Наш напиток! Я его для крепости еще на жгучем перце настаиваю.

Выпили. Севастьян взял головку лука, откусил добрую половину и сочно захрустел. Охотник глядел на него затуманившимся взором, морщился. Сомнения, тревоги, разочарование - все куда-то исчезло, испарилось. Дышать стало тяжелее, но и спокойнее. Пропали лишние мысли, оставив ощущение уверенности, всепонимания.

- Да, Севастьян, - сказал Охотник уверенно, - лишь то хорошо, что хорошо кончается. И не иначе.

Севастьян охотно подтвердил и налил снова.

- Скажу я тебе, Севастьян, вот что, - продолжал Охотник, жуя. - Легче тому живется, на чьей стороне правда. У кого совесть чиста. А тому, кто чужую совесть от грехов очищает, тому еще легче...

- Ты это про попов, что ли?

- Не-е-ет, при чем тут попы! - покривился Охотник. - Святые отцы только душу очищают, а я - тело. От греха избавляю.

- Как это? - удивился Севастьян.

Охотник понял, что сболтнул лишнее.

- Да так! - усмехнулся. - За других кровь лью. Ты вот, к примеру, за просто так убить можешь?

- Кого убить? - испугался Севастьян.

- Ну, положим, кабана.

- За просто так? Нет, зачем же? Что ж я, изверг какой! Ежели для пищи, так оно, конечно... Да и то, иной раз так рука дрожит, что и ножа не удержишь. Вот! - непонятно чему обрадовался Охотник. - Не можешь. А я могу. Многие благородные господа, а еще более дамы, так нос и воротят: "Фу, содрать со зверя шкуру! Как это жестоко, да как некрасиво!" Но шкурками с "жестоко убитых зверей" пользуются - на стены цепляют, на шею вешают... Вот и выходит, что есть такой дурак - Охотник, который за них в крови пачкается, да жестокости творит. На себя их грехи берет.

- Всякому свое назначение, - как показалось Охотнику, с сожалением сказал Севастьян. - Господам править, холопам - горб гнуть. Не нами так заведено, не нам и менять.

- Можно и так сказать, - согласился Охотник, - только до известного момента. Пускай себе господа правят, мне не жалко. Но если они начинают моей жизнью распоряжаться - тут уж, извиняюсь, не согласный я! Пока мы друг дружке поперек дороги не стали, мне до них дела нет. А если уж стали... - Охотник криво усмехнулся, прищурился, - если стали, то пускай побеждает не тот, кто знатнее, а тот, кто сильнее. Вот так!

Севастьян думал иначе, но перечить гостю не стал. Он разлил по чашкам все, что оставалось в кувшине, нетвердой рукой нарезал еще хлеба.

- Давай, Михаил, выпьем! - сказал он Охотнику. - Ты человек хороший, а с хорошим человеком грех не выпить.

- Не отрицаю.

Когда пить уже было нечего, Севастьян поглядел в окно и предложил идти в корчму. Охотнику было все равно, и он согласился. Шатаясь, они зашагали по вечернему селу, не выпуская из виду светящихся окон корчмы. Корчма называлась просто - "У Демьяна".

Внутри было довольно грязно. Истоптанный земляной пол был небрежно присыпан соломой, несколько низких деревянных столиков хранили на себе следы частого употребления посетителями спиртного: темные пятна со специфическим запахом брожения покрывали их сплошь и рядом. Пустая посуда делилась на две категории: целая и разбитая. Целая находилась на столах, в крайнем случае могла стоять на лавке. Разбитая же непременно валялась на полу; это были либо глиняные черепки, либо осколки стекла.

На потолке висело большое колесо, утыканное свечами. Свечи были зажжены не все. Колесо слабо раскачивалось. Возле порога, как и полагалось, была расстелена непонятно для чего тряпка; над дверями была прибита ржавая подкова.

Народу было немало. Большинство посетителей пребывало уже в состоянии расслабленно-веселом, остальные торопились наверстать упущенное. Кто-то горланил песню, которую иначе как "застольной" назвать было нельзя. Кто-то спал, свалившись под стол. Говорили громко, щедро сдабривая речь ругательствами - старались перекричать стоявший в корчме гомон.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать