Жанры: Исторические Приключения, Шпионский Детектив » Егор Иванов » Вместе с Россией (страница 30)


Николай Романов долго не отвечал. Сазонову стало казаться, что царь вообще бросил трубку, но отбоя почему-то не было. Наконец самодержец неуверенно сказал: «Я приму вас в три часа».

Сухомлинов и Янушкевич вздохнули облегченно, а военный министр даже перекрестился.

Сазонов посмотрел на часы и поспешил домой переменить рубашку. Утренняя была совсем мокрая от жары и волнения. Через час он был уже на Балтийском вокзале и занял место в придворном вагоне. В Петергоф министр прибыл к назначенному часу.

25. Петергоф, июль 1914 года

Скороход императорского двора провел Сазонова к царскому кабинету маленького загородного дворца «Александрия» и удалился, оставив на попечение дежурного офицера охраны. Царь принял министра сейчас же, как только ему доложили.

Широкие окна кабинета, расположенного на первом этаже, были растворены по случаю жаркого дня. Из них открывался, насколько хватает глаз, вид на Финский залив. Несколько гравюр с военными сюжетами на стенах, два письменных стола, один из которых завален бумагами, а другой — всякого рода безделушками, кожаный глубокий диван и шесть таких же кресел составляли обстановку рабочей комнаты царя. Сазонов и раньше бывал в этом кабинете с докладами, но только сегодня он обратил внимание на простоту комнаты. Хозяин ее тоже выглядел отнюдь не самодержцем всея Руси, а мужиком, одетым в малиновую шелковую рубаху и серые суконные брюки, заправленные в сапоги.

Большие мешки под глазами выдавали усталость и нездоровье царя, лицо его было озабоченно.

— Здравствуйте, Сергей Дмитриевич! — вежливо поздоровался Николай, отвечая на приветствие министра, и спросил: — Не будете ли вы возражать, если на нашей беседе поприсутствует генерал Татищев? Вы знаете, он состоит в свите Вильгельма как мой представитель, и ему полезно послушать, о чем мы с вами поговорим… Он завтра утром едет в Берлин…

— Ничего не имею против, ваше величество, — наклонил голову Сазонов. — Буду даже рад, поскольку давно имею честь знать его превосходительство! Осмелюсь только высказать сомнение, что его превосходительству удастся успеть ко двору Вильгельма до начала войны…

— Вы думаете, что уже поздно? — спросил Николай, бледнея.

Министр ответил утвердительно.

— Все же… — Царь позвонил, и вошел Татищев. Блестящий гвардеец был благоуханен и беззаботен, словно вся наэлектризованная атмосфера последних дней его нисколько не касалась. Он только переводил глаза с государя на министра и обратно, не понимая их волнения. Постепенно его лицо прояснилось — генерал уразумел, что речь идет о непосредственной военной опасности. Видимо, в Берлине, при дворе кайзера, где он исправно нес службу на балах, раутах и попойках с прусскими офицерами, его старательно оберегали от всех серьезных разговоров и тем более военных планов.

Сазонов, волнуясь и даже слегка заикаясь, изложил государю все, что он слышал в кабинете начальника Генерального штаба, прибавив к этому новые сведения, полученные министерством иностранных дел за те два дня, что он не был у царя с докладом.

Постепенно голос Сазонова обрел силу, он с жаром доказывал царю, что положение настолько изменилось к худшему, что уже не осталось никакой надежды на сохранение мира. Все примирительные предложения России были отвергнуты, хотя они далеко выходили за пределы уступчивости, которую можно ожидать от великой державы. Министр иностранных дел вкратце изложил мнение Сухомлинова и Янушкевича об опасности отсрочки общей мобилизации.

Царь согласно кивал, слушая рассуждения Сазонова. Вместе с ним кивал и Татищев. Вдруг Николай словно спохватился.

— А как вы смотрите на это? — задал он вопрос, передавая министру телеграмму, полученную утром от Вильгельма и еще неизвестную Сазонову. На листе стояло:

«Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую я принял по твоей настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. Вся тяжесть решения ложится на твои плечи, которые должны будут нести ответственность за

войну или за мир. Вилли».

Подняв глаза на Николая, Сазонов удивился. Лицо царя, всегда такое спокойное и даже безразличное, сейчас выражало гнев. Видимо, Николай был крайне задет тоном своего родственника и содержанием его послания.

— Военные рассказали мне, — прокомментировал телеграмму Сазонов, — что германский генеральный штаб и его начальник фон Мольтке настояли перед императором Вильгельмом немедленно запустить машину мобилизации на полный ход, иначе они слагают с себя полномочия… Эти совершенно точные сведения передал нам один наш офицер, Соколов, находящийся сейчас в Германии…

Николай тягостно молчал, а потом сказал тоном обиженного ребенка:

— Вилли требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь желает прекращения нашей, не упоминая ни словом австрийскую. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требования Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной Австро-Венгрии. Это безумие!

Вслед за царем словно прозрел и генерал Татищев.

— Ваше величество, а ведь Вильгельм хочет оттянуть наши мобилизационные мероприятия, а сам, наверное, мобилизует армию…

Сазонов в душе торжествовал. Он понял, что царь вполне созрел для решения, нужного военным и ему. Сазонов понял также, что всему существу Николая Второго была противна сама мысль о войне с Германской империей, с Вильгельмом, да еще в союзе с республиканской Францией. Но сила обстоятельств была выше царя. И как ни жаль ему было рвать тесные узы дружбы, связывавшие его с Вильгельмом, как ни оттягивал он этот момент, приходилось принимать решение.

Царь молчал. Он только чертил что-то на бюваре вечным золотым пером. Крупные капли пота покрывали его лоб.

Сазонов вновь заговорил о том, что телеграмма Вильгельма лжива, что германский посол граф Пурталес только вчера был у министра, и стало понятно, что война неизбежна, что в Берлине требуют капитуляции России перед центральными державами, которой империя никогда не простила бы государю… Царь молчал, и мучительный процесс размышления отражался на его лице.

Наконец он отложил перо и голосом, глухим от волнения, сказал:

— Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением!..

Сазонов снова бросился в атаку. Он усилил нажим. Зная религиозность и даже мистицизм самодержца, он решил действовать с этой стороны.

— Ваше величество, — начал он с жаром, — с нами бог! Вам не придется отвечать ни перед ним, ни перед историей за все кровопролитие, которое принесет с собой страшная война. Ведь она навязана России и всей Европе злой волею врагов, сил сатанинских, решивших поработить нас и союзников наших. Они хотят обречь нас на жалкое существование, зависимое от Срединных империй… Мы зажаты в тупик, из которого можем выйти только с поднятым мечом…

Генерал Татищев сидел ни жив ни мертв. Он также осознал всю серьезность момента и не пытался даже рта раскрыть.

Николай вперил свои глаза в одну точку где-то на поверхности вод. Потом словно вздрогнул, вздохнул и, оборотясь к Сазонову, с трудом выговорил:

— Вы правы… Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения неприятеля. Передайте начальнику Генерального штаба мое повеление о мобилизации.

Сазонов тут же встал и без всяких церемоний пошел в соседнюю комнату, где у адъютанта он заметил телефонный аппарат. Петербург включился сразу.

— Николай Николаевич! — сказал Сазонов Янушкевичу. — Его величество милостиво повелеть соизволил об общей мобилизации! Как вы меня слышите?

— Спасибо, Сергей Дмитриевич! — отозвался генерал. — Мой телефон испортился!..



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать