Жанр: Современная Проза » Анатолий Иванов » Печаль полей (Повести) (страница 53)


— Поздороваться зашел, — улыбнулся Михаил. — Или нельзя?

— Да можно… что ж.

— Тогда доброе утро, Соня.

— Ага, — кивнула она, все более смущаясь. — Доброе… А я вот на ферму за обратом. Телят своих поить.

— Давай я помогу тебе принести.

И он хотел было взять у нее ведра.

— Еще чего… — Она поставила на скамейку, приткнутую к стене, оба ведра, отвернулась и стала глядеть в оконце.

Так они постояли некоторое время — Софья у окошка, а Михаил у дверей. Он глядел на нее, она чувствовала это, лицо и шея ее полыхали.

— Вон ты какая выросла, — промолвил потом он.

— Какая еще?

— А красивая…

Слово это будто ударило ее больно, она повернулась, резанула его жгучими глазами, торопливо схватила ведра и шагнула к двери.

Она шагнула, а он не двинулся с места.

— Чего ты? Вон люди-то… — кивнула она за окно. — Пусти давай.

— А ты боишься, что ли, людей?

— Ничего я не боюсь! Уходи ты…

— Ухожу. А вечером я опять приду сюда.

И он шагнул за порог.

Когда Михаил не спеша спускался по протоптанной в снегу узкой тропке к деревенской улице, Софья молча смотрела вслед ему сквозь оконное стекло. Огромные глаза ее, растерянные, напуганные, поблескивали влагой.

А Михаил домой не пошел, свернул к дому Марии. У крыльца он обколотил свои бурки, хоть снегу на них почти и не было, решительно толкнул дверь.

Степан хмуро сидел за столом и будто нехотя пил чай. Мария, аккуратно прибранная, в тугом ситцевом платье, в чистом льняном фартуке, тонкая и стройная, как девчонка, сажала в печь деревянной лопатой калачи. Увидев Михаила, она проворно разогнулась, кинула невольный взгляд на кровать, будто опасаясь, тщательно ли она застелена, смахнула с розовых, нагретых печным жаром щек капельки пота.

— Милости просим, милости просим… Раздевайся. Завтракал, нет? Давай-ка вот…

— Здравствуйте. А что ж, давай, теть Маруся, чайку покрепче.

На приветствие Степан не ответил, но Михаил на это будто и внимания не обратил, разделся и сел к столу.

— По деревне прошелся… На телятник завернул. Пилюгина-то Сонька какая девка выросла! Это ж сколько ей, а?

— Семнадцать уж вроде, — сказала Мария. — Невеста.

— Да это я и сам сообразил. Только что-то она мне другой показалась, чем вчера, напуганная какая-то.

— А это, понимай, Федотья всю ночь ее тобой стращала, — усмехнулась Мария.

— А-а, — нахмурился Михаил, но тут же и улыбнулся. — А я к тебе, дядя Степан, поговорить. Вчера-то не до того было.

— Скорый ты, гляжу, на все, — сухо промолвил Тихомилов.

— Так сколько мы с тобой, дядя Степан, время-то потеряли?

— О чем же ты говорить со мной намерился?

— Да вообще. Об жизни.

— А поговори, Михаил, поговори, — вмешалась Мария. — А то он уходить с Романовки намылился.

— Вон как! А куда?

— Белый свет большой, — тем же холодным голосом сказал Тихомилов.

— Свет-то, он большой, да везде дорожки круты.

— Да ты, гляжу, воспитывать меня явился! — И Степан, звякнув чашкой, резко отодвинул ее от себя.

На целую вечность, кажется, установилась в небольшой избе тишина, неловкая, гнетущая всех троих. Степан сидел, сгорбившись еще больше. Мария застыла у печи с заслонкой в руках. Михаил смотрел в чашку с чаем. Потом поднял взгляд, с головы до ног оглядел не ко времени аккуратно приодевшуюся Марию, проговорил:

— Ты б, теть Маруся, оставила нас одних…

— И правда, торчу тут дурой! — встрепенулась она, глянула в окошко. — Вон уж Катерина в контору пошла. И мне ж надо…

Она закрыла печь заслонкой, сдернула фартук, метнулась к вешалке.

— Поговорите. А я потом прибегу калачи вынуть…

И стукнула дверью.

Убегая, Мария на ходу все же поправила на кровати краешек одеяла, хотя в этом не было никакой надобности. Михаил сделал вид, что не заметил ее торопливого движения, а Тихомилов понял это, чуть скривил уголки губ.

— Не воспитывать, дядя Степан, я пришел тебя, — помолчав, сказал Михаил. — Ты вдвое старше меня… С Катей я сегодня чуть не до света вот проговорил. Легко, думаешь, ей?

Степан Тихомилов шевельнулся. Но сказать — ничего не сказал.

— Вот то-то и оно, дядя Степан. Я мальцом был, а помню, как она тебя ждала… Как всякое твое письмо с фронта при себе носила, теплом своим согревала. А тут посыпалось на нее, как свинцовые каменья с неба.

Степан теперь легонько и осторожно вздохнул, будто остерегаясь чего-то, и опять промолчал.

— Речушка вон наша Романовка маленькая, овечка перебредет. А сколь в ней воды утекло. Иную прошлую горсть воды и вернуть бы, да как, далеко она, неизвестно и где.

— Умом-то все это понимаю, Михаил, — хрипловато выдавил наконец из себя Тихомилов.

— А уезжать тебе отсюда, дядя Степан, все ж таки не надо. Ну, куда от родных-то этих холмов да степей? Мне вот они так во сне снились все.

Степан Тихомилов, исхудавший и усталый, поднялся, прошелся по комнате, остановился и стал глядеть на Михаила. Глядел долго, будто не узнавая, а сказал так:

— На отца своего ты сильно чем-то похож.

Снова сел и пододвинул к себе чашку с чаем, долго позвякивал в ней ложечкой.

— Тяжко мне тут будет. Да и Кате с Петрованом… сам говоришь…

— Это первое время. А там все обкатается… Да и коли хочешь, так Катя-то с мужем сами и просили меня — пусть, мол, остается тут Степан, в колхозе своем…

— Сами?! Просили? — не поверил Тихомилов.

— Вру я, что ли?

На стенке тикали часы-ходики, звук маятника громко раскатывался по комнате, причиняя, кажется, нестерпимую боль

Тихомилову.

— Пока обкатается-то, сколько живого мяса сотрется, — сказал он.

— Не без этого, конечно, — согласился Михаил. — Только и о том подумай, дядя Степан, есть у тебя и сын. Да и сам-то еще молодой. Чего тебе, всего-то и сорок.

— Ну, это уж тебе жениться…

— Да как знать, кто наперед. — И Михаил поглядел не на кровать, а в сторону печки, где недавно стояла Мария. — Снега вон еще холодные счас, а как зажурчат…

Тихомилов бросил взгляд туда же,и они, кажется, без слов поняли друг друга.

— Веселый ты человек, Михаил, — покачал головой Тихомилов, и впервые его губы тронула неясная и грустноватая улыбка.

— Потому что горя натерпелся, дядя Степан. А похлебаешь его, так и узнаешь, как жить-то надо. Ну, давай, что ли, чай допьем…

… Где-то через час Михаил зашел в колхозную контору. В председательском кабинете толклись несколько женщин и Василий Васильевич Васильев, о чем-то спорили с Катей. При появлении Михаила все враз умолкли и гурьбой пошли к дверям.

— А калачи-то твои, теть Марунь, — сказал Михаил.

— Ой! — воскликнула счетоводиха и, оставив на столе свои бумаги, тоже выскочила.

— Ну что ж, Катя… Пожалуй что, я и готов под твое начало встать.

— Миша! Да отдохни недельку, другую!

— Не усталый я, Кать.

— Надо ж хоть подумать, к какому делу тебя.

— Да к любому. И столярничать и плотничать я там научился. И кирпичные дома могу класть, штукатурить, малярничать. Автомобильную премудрость всякую освоил, шофером работал полтора года…

В окна лилось утреннее мартовское солнце, по-зимнему еще жидковатое, но по-весеннему щедрое и веселое. Катя, ничего не говоря, долго смотрела на брата, в ее ясных, немного запавших от двух бессонных ночей глазах стояла усталая грусть.

— Со Степаном-то говорил?

— Ага, заходил к нему. — Михаил взял стул, поставил к окну, присел и, отвернув голову от сестры, некоторое время глядел на искрящиеся под утренним солнцем снега. Потом проговорил: — Сойдется он, я думаю, с теть Маруней-то.

— Миша?! — невольно воскликнула Катя.

— А что? — оторвался от окна Михаил. — По-моему, Кать, они этой ночью… и ночевали под одним одеялом.

Внешне на эти слова Катя никак не отреагировала. Может быть, лишь грусть в ее глазах стала чуть погуще, но она, опустив ресницы, прикрыла ими глаза.

Потом они еще посидели в безмолвии. Михаил снова глядел на белые искристые снега за окном, слушал, как орут где-то под карнизом юркие воробьи в предчувствии семейных своих забот.

— А что ж, Михаил… Бабенка она славная, — сказала Катя.

— А я с весны прямо дом себе буду ставить. Деньжонки у меня найдутся. А как поставлю — сразу и женюсь.

— Ох! Да ведь, Миша., еще и невесту надо высмотреть.

— Ну, это мы постараемся, — улыбнулся Михаил.

* * *

Как и предсказывал Михаил — будто в воду тогда он глянул, — Степан Тихомилов женился раньше Михаила.

Где-то через недели две после своего возвращений, немножко привыкнув к новому своему положению и чуть оттаяв душой, он, дождавшись, пока Петрован перестал стучать в кузнице, вышел ему навстречу.

— В гости хочу к тебе, Петрован, напроситься.

— Да мы с Катей завсегда рады, Степан Кузьмич. И Михаил, однако, дома уж.

До этого Степан по-прежнему почти не показывался на улице, жил у Марии. И та бегала по Романовке лишь на работу да с работы, и то озираясь по сторонам, будто несла каждый раз краденое. В разговоры ни с кем не вступала, в конторе сидела, уткнув лицо в бумаги. В конце концов Катя ей и сказала:

— Раньше ты мне говорила, а теперь вот я тебе… Что ты, Маруня, как маленькая?

И тут сорокалетняя, почти с самого начала войны овдовевшая женщина, и в самом деле как девчонка, горько всхлипнула, шатнулась к Кате, спрятала у нее на груди лицо.

— Катенька! Я будто донага раздетая по деревне хожу… Разве ж не слышу, как бабы судачат? Да и понимаю — грех-то какой делаю! А как прикатит ночь — не могу, все забываю на свете — и себя и тебя…

— Да какой грех? И я-то при чем?

— Да как же…

— Ну а по-серьезному-то он что собирается?

— То-то и оно… не знаю. Ничего не говорит. Да и что… коли я сама к нему лезу.

— А он скажет, Маруня. Ей-богу, скажет.

— Правда?! Правда? — с надеждой и недоверием прокричала Мария.

— Конечно. А то и сама заведи речь.

— Ой, не посмею! Что ж ты, скажет, дура, десяток дней поигралась, да уж и всего хочешь. Пусть он сам… коли захочет. А нет — так и на том ему вдовье спасибо великое…

И вот Степан пришел с каким-то важным разговором к Кате с Петрованом, это чувствовалось по тому, как он, несмело улыбнувшись, поздоровался, как неловко раздевался, забыв про торчавшую во внутреннем кармане бутылку, как приглаживал потом волосы ладонями, хотя из нагрудного кармана пиджака виднелась расческа.

— Проходи, проходи же, Степан, — пригласила Катя. — Сейчас ужинать будем.

— Спасибо. Да я вот… — вспомнил он про бутылку, вытащил ее и поставил на стол. — С разговором.

— Успеем и с разговором, — Катя уже засуетилась у печки. — Миша, доставай огурчиков. Петрован, сала из погреба принеси. Фрося, ну-ка хлеба нарежь…



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать