Жанр: Современная Проза » Джузеппе Д`Агата » Memow, или Регистр смерти (страница 27)


12

Ресторан переполнен людьми, выставляющими напоказ свою суть, не скрывая ее и не краснея. Никто здесь не достоин тех денег, какими располагает. Деньги имеют ценность, значение, а эти люди ничего не стоят, хотя считают себя вправе сидеть тут за столиками и ожидать от официантов почтительного обхождения.

Ванда входит, уверенная в себе. Она тоже выставляет напоказ свое лицо, не стыдясь. Так или иначе, ей двадцать пять лет — глупых, но жизнелюбивых.

— Рим стал просто невыносим. Чтобы поймать такси…

Кажется, она отсутствовала несколько лет. Садится. С удовольствием осматривается.

— Я рада, что ты разбогател. Видимо, мое отсутствие принесло тебе удачу. — Она изображает улыбку, подобающую для роскошного ресторана, и бросает взгляд на меню. — Знаешь, чего мне хочется? Маринованных луковок. — Она смотрит на меня и протягивает руку, чтобы взять мою, но так и не дотягивается, потому что я не иду ей навстречу. И тут же решает, подмигивая: — Нет, лучше отказаться от луковок, а то потом…

Потом, говорю я себе, мне не потребуется целовать тебя. Между тем своей нарочитой сдержанностью я сумел вызвать ее на разговор.

— Послушай, ты сказал, что хочешь помириться и впредь будешь добрым и нежным. Да, нежным. Ты именно так и сказал по телефону… А я просто дура, потому что всегда верю тебе. Всякий раз попадаюсь на эту удочку и верю твоей болтовне. Короче, зачем ты меня искал? Что тебе надо?

— Не волнуйся. Я просто смотрю на тебя.

— Ну а дальше?

— Ты красива. Нравишься мне. Я почти что люблю тебя.

— Дурак.

— Мне действительно не хватало тебя. Очень.

— А мне тебя нет.

— Прекрасно знаю.

— Трижды дурак. Я же не виновата, если ты сам не хочешь, чтобы я звонила тебе.

— Могла бы написать. Извини, я забыл, что ты не умеешь это делать. Серьезно, даже представить себе не могу письмо от тебя. Ты хоть раз писала кому-нибудь?

Качает головой, смеясь.

— Дурак. Интеллектуал.

— Это одно из тех слов, которые я ненавижу больше всего.

— Знаю. Ты только и делаешь, что ненавидишь. Я все время слышу, что ты зол на всех и вся.

— Особенно на тех, кто заботится обо мне.

— Почему бы тебе не смотреть на все проще?

— Как, например, это делаешь ты?

— Ладно, я знаю, что ты презираешь меня.

— Напротив. Завидую, потому что чувствую твое превосходство. Но никогда не признаюсь в этом.

— Мне наплевать, что ты думаешь обо мне. Я живу так, как мне хочется. И если, как уверяешь ты и твоя бражка, мы все идем к концу, то я предпочитаю добираться туда, развлекаясь.

— И в самом деле, мы ведь здесь именно для того, чтобы развлекаться. Для этого и встретились.

— Я спрашиваю себя, отчего мне хочется видеть такого зануду, как ты. У меня было такое прекрасное настроение, я была так рада вернуться в Рим, к себе домой, а ты со своим…

— Это называется сарказм.

— …со своими потугами на остроумие пытаешься, как всегда, все испортить. Я надеялась, что ты хоть немного изменишься за это время.

— А я и меняюсь, уверяю тебя. Думаешь, мне все это не надоело? Мне нужно действовать, что-то предпринять, чтобы появились свежие мысли, неожиданные образы для новых размышлений. Нужно изменить и, конечно, сломать старые схемы, которые держат меня в плену, нарушить связи обычных мотиваций…

— Ну вот, опять бредишь, распространяясь о себе самом, словно перед тобой никого нет. Изменить? Не понимаю, что это значит. Но и такой, какой есть, ты нравишься мне, дурак.

На этот раз я позволяю ей взять меня за руку. Мы делаем заказ официанту, ожидающему с нетерпеливой улыбкой. Больше всего мне хочется пить. Ванда, напротив, возбуждена перспективой расправиться с филейной вырезкой под перцем.

Прошу ее рассказать, чем она занималась все это время.

— Представляешь, фильм снимали возле Виченцы, недалеко от дома моих родителей, так что я иногда заглядывала к ним. Была умницей, как никогда…

— И кто же тогда посылал тебя к чертям собачьим?

— Кино, я не люблю, когда ты такой вульгарный.

— Ладно, оставим это. Кто?

— Да нет, ты, и в самом деле изменился. Раньше спрашивал, сколько раз. Не вздумал ли ты случаем ревновать?

— Только этого не хватало.

— Фильм — дерьмо. Однако есть один эпизод, где я действительно играю.

— Голая?

— Как актриса я еще не раскрыла себя…

— Ну разумеется голая, ты еще слишком одета.

— Дай мне сказать. Я говорю серьезно. Мне надо было войти в роль, по-настоящему играть. Ведь только так приобретаешь профессию. — Она делает жест, как бы откидывая со лба воображаемую челку. — А ты как проводил время? Не уверяй, будто хранил целомудрие.

— Представляешь, вчера мне так недоставало тебя, что я даже подумал об одной маленькой девочке.

— Только подумал?

— И почувствовал, что я скотина.

— Но ты и в самом деле скотина.

— И все же с детьми я не связываюсь.

— Удивляюсь. И никогда не связывался?

— Никогда.

Ощущая мой хмурый, грозный тон, Ванда не настаивает на продолжении этой темы, тем более что нам подают заказанное. Идеальные зубки Ванды с радостью вонзаются в мясо.

— Давид. Давид Каресян. Я знакомил тебя с ним?

— Я ведь не жена твоя. Ты несколько раз упоминал о нем.

— Моя жена тоже с ним незнакома. Его убили.

Ванда продолжат жевать, отпивает глоток вина.

— Кто убил?

Пожимаю плечами.

— Вкололи смертельную дозу героина.

— Кто знает, может, это и не такая уж страшная

смерть.

— Дело в том, что я тоже рискую.

Она никак не реагирует на мои слова.

— Не веришь?

— Кино, с тех пор как я тебя знаю, ты всегда говоришь, что тебя убьют.

— На этот раз меня и в самом деле могли убить, как и Давида.

— Не знаю, что и сказать тебе. Я в самом деле не всегда понимаю, когда ты говоришь серьезно, а когда дурачишься. Но ты сам виноват.

— Попробуй представить. Мы с Давидом знаем имена некоторых крупных поставщиков наркотиков. Естественно, что они хотят заставить нас замолчать.

Ванда качает головой:

— Может, это и так, но поверь мне, не стоит прибегать к подобным устрашениям, лишь бы выглядеть интересно, лишь бы тебя больше ценили. Знаешь, что ты такое, Кино, — не слишком уверенный в себе человек.

Это замечание задевает меня.

— Ванда, знаешь, ты иногда бываешь даже умна.

— Все думаю, как мне следует одеться на твои похороны. Только не говори, что я должна явиться голой.

— Я не пошел на похороны Давида. Наверное, там никого и не было. Был только он один.

— Ты чудовище. Никого не уважаешь.

— Закончила? Не дождусь, когда смогу уйти отсюда.

Ванда живет в районе Париоли. Квартирка у нее крохотная, чуть больше почтовой марки. Однокомнатная, на первом этаже, нарядная, устланная ковролином, с крохотной кухней и ванной. Я принимаю участие в ее содержании, и это весьма обременительно для меня.

Помогаю ей превратить диван в кровать — в кровать, которая занимает почти все пространство комнаты.

Ванда любит долгие преамбулы.

— Ну подожди еще, — просит она, когда я хочу улечься на нее.

Ее возбуждает собственная юная нагота, вызывает эйфорию.

— Нравлюсь тебе?

— Ну конечно, Ванда. Конечно нравишься.

— А как?

— Не знаю. Очень.

— Ну что ты за журналист такой? Ничего не умеешь выразить как надо. Смотри, какие груди, какие круглые.

— Угу.

— Подожди, ну куда ты спешишь? А какие у меня соски?

— Самые прекрасные на свете.

— А бедра? Не слишком ли полные?

— Годятся и такие. Раздвинь.

— Кино, ну почему тебя еще надо учить, как заниматься сексом? Разве ты не знаешь, что это делают вдвоем?

— Наверное, потому, что поздно начал заниматься им.

— Сюда! Поцелуй меня сюда! — Она подставляет пупок. — Еще…

Она выгибается, чтобы я положил подушку ей под поясницу, наконец мне удается войти в нее. Тут она всегда начинает как бы постанывать. Теперь уже хочется поговорить мне.

— Скажи, что любишь заниматься сексом со мной.

— Да, да, люблю, — отвечает она с закрытыми глазами.

— Ты должна сказать, что очень любишь.

— Очень люблю!

— Скажи, что я лучше всех мужчин.

— Лучше всех мужчин.

— Это неправда.

— Перестань, дурак.

Наш диалог делается все труднее.

— Ванда, скажт, что любишь меня.

— Люблю.

— Повтори.

— Люблю тебя.

— Скажи, что не можешь обойтись без меня.

Она издает приглушенный возглас, начинает неистово метаться. Хватит, у меня больше нет сил.

Memow остановился на несколько секунд. Потом медленно вывел только одно слово:

Оргазм.

Аликино задал вопрос:

Что можешь сказать мне об оргазме?

Оргазм есть оргазм.

Аликино не повторил вопрос. Компьютер продолжил свою работу.

Некоторое время мы лежим в прострации и отчуждении. Затем Ванда высвобождает свое тело и переворачивается на живот рядом со мной.

— Кино, а ты знаешь, теперь и в театре раздеваются на сцене.

— Я никогда не хожу в театр.

— Ну и я тоже, если на то пошло.

— Что же ты за актриса такая, если никогда не бываешь в театре?

Она не отвечает. Я ласкаю ее ягодицы.

— Повернись. Хочу видеть тебя спереди.

— Кофе не хочешь?

— Я знал, что спросишь об этом. Нет, не хочу.

— Сколько чашек выпиваешь за день?

— Много.

— Тебе вредно. — Изображая маленькую девочку, она покровительственно говорит: — В твоем возрасте вредно пить, вредно курить и вредно женщин любить.

Между тем она поднялась и села подле меня, скрестив ноги, так что ее гениталии оказались у меня прямо перед глазами. Протягиваю руку и ласкаю их, теребя каштановые волосы на лобке.

— Ты просто зациклился, Кино. Секс — это для тебя не столько удовольствие, сколько мучение. — Тяну прядку волос. — Ай!… Это всегда так было?

Я утвердительно киваю.

— Даже когда занимаешься любовью, все равно чувствуется, что ты не уверен в себе.

— Теперь ты про эту мою неуверенность будешь вспоминать при каждом удобном случае, что бы я ни делал.

— Но это же верно. Ты занимаешься сексом словно для того, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что еще чего-то стоишь, что ты молодец.

— Хорошо, тогда давай еще разок.

Она соглашается без особого восторга. Я снова лежу на ней.

— Помоги мне.

Она протягивает руку и теребит мой еще вялый член.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать