Жанр: Проза » Роберт Музиль » Афоризмы (страница 5)


Историческая справедливость и ее спутница, которую следовало бы назвать исторической мудростью. Последняя кажется в высшей степени таинственной, но отчасти есть не что иное, как первая. Аффекты, которыми бурлила и окутывалась жизнь, теперь улеглись. Это-то как раз очень понятно, но тут еще кое-что стоило бы привнести: а именно то, что справедливость и мудрость отваживаются судить лишь о давнем прошлом. Кто, вроде, к примеру, как я, тщится приложить их к современникам, того тут же ославят упрямцем, бирюком и злостным нарушителем "мировоззрения".

Штера, Кольбенхейера недооценивают, жалуется "Фелькишер Беобахтер", все еще читают Томаса Манна. И правильно, что читают, комментирует "Таг". Обо мне никто и не вспоминает.

Ирреальность фильма сравнивают с ирреальностью сказки. Не считаться с наинасущнейшими вероятностями. Это логика чувства, логика желаний, но сегодня это желания людей среднего сословия.

Глубокий и задушевный - такую похвалу часто доводится слышать (по-немецки), при этом никто не замечает тавтологии. Никто не хочет замечать, что нельзя быть действительно глубоким, не будучи задушевным равно как и наоборот.

Дополнение: не замечая, что это по сути должно бы быть одно и то же.

Культур-политическая деятельность - так это раньше называлось, когда, например, Шляйермахер в качестве советника издавал в прусском министерстве памятные записки - по аналогии с церковно-политической деятельностью, с организацией церковной жизни.

Мы как народ переводчиков. Из этого выводят нашу открытость, а иногда даже и мистическую психологему. Но нет ли более наглядного и трезвого объяснения, подтверждение которому мы как раз наблюдаем? У немецкой литературы нет недостатка в значительных авторах, но их все время затирают и затаптывают другие. Моим ровесникам и их непосредственным предшественникам пришлось открывать себя в скандинавской, русской, французской литературе, потому что немецкая традиция была напрочь разрушена. И нашим последователям придется не легче.

Что говорит Лихтенберг? "Мне кажется, немец особенно силен в тех оригинальных произведениях, где до него уже как следует поработал какой-нибудь другой чудак; или, иными словами, немец в совершенстве владеет искусством оказываться оригинальным в подражании. В нем такая чувствительность, такая способность мгновенно перенимать формы, что враз подхватит любую мелодию, которую наиграет ему всякий заграничный оригинал". Почти полтора века прошло! А писалось словно специально про им- и экспрессионистов.

Выходит, это наследственное? Я думаю, это от недостатка умения строить с опорой на предыдущее, от абсолютно бездуховного, бестрадиционного развития нашей литературы. Мы значительны, но знать не знаем об этом!

Бессмертие произведений искусства - это и есть их неперевариваемость.

Исполни это! Точно так же и история - все еще на стадии иероглифического письма картинками (ср. сегодня все эти бесчисленные биографические романы и романизированные биографии) и сходн. из пап. Ульрих - Агата I в II ВЧ

Как проще всего стать пророком? (сделаться пророком?) Предсказывая будущее? Нет. Хотя бы указуя пути его? Тоже нет. Просто произнося глупости, которые другие будут исполнять.

Самое верное дело - говорить заведомый вздор: когда-нибудь обязательно исполнится! Достаточно просто выбросить глупость на рынок.

Только для гурманов (я себя имею в виду!) - сказала свинья другим свиньям, найдя буханку домашнего хлеба. (Или что-то подобное.)

Всякое сильное художественное движение характерно еще и тем, что те или иные произведения в нем слывут хорошими (или плохими) незаслуженно. То, что вызывает движение, вызывает и это. Но не есть ли это и начало конца, который прежде времени переживает всякое движение?

Интернационализм искусства. Так это или не так? Что искусство всегда возникало от соприкосновения благоприятных национальных обстоятельств с преданием, традицией другой национальности? Греция. Возрождение. Немецко-французская готика. "Модерн". Дух (прогресс, искусство по сути своей) только интернациональны; национально же лелеянье и ограничение (обосабливание).

Полноцветный антисемит - это совершенно параноидальное состояние духа. Во всем видит только подтверждения; возражать ему бесполезно... Нельзя до этого допускать! Корни антисемитизма суть: незнание понятия объективной реальности. Вера в то, что все высшее - только ерунда и порча (хамство невежественности). Отсутствие выдержанности культурного человека...

Все брошены на поиски идеала героического духа. Писать спокойно не дают ни себе, ни другим. И поистине безграничное бесстыдство, с которым писателей, которые пишут так же, как те, другие, есть, объявляются великими художниками слова (творцами).

Австрия как общество Вильдганса. Некто д-р И. Р. пишет 24.05.36 об умершем Науме Соколове (Президенте всемирной сионистской организации): "Одним из первых, кто письменно подтвердил свое согласие с образованием (австрийского пропалестинского комитета) был великий австрийский писатель, надворный советник Антон В., в ту пору директор Бургтеатра".

Я убежден, что гусиным пером писали по-немецки гораздо лучше, чем стальным, а стальным куда лучше, чем автоматическим. А уж если когда-нибудь и вправду изобретут парлофон, письменный литературный немецкий язык вообще исчезнет.

В дополнение к этому: о том, как в наши дни можно прослыть среди глупцов чуть ли не классиком, если пишешь на худо-бедно связном,

постклассическом немецком языке. Примеров называть не хочу, но если бы пришлось, указал бы на Штесселя, Леонгарда Франка и... на Йозефа Рота.

Писатель опережает политическое развитие. (То, что составляет литературу, позднее становится политикой.) В Германии они еще только ищут писателя, который стал бы выразителем политических достижений, в Австрии таковой еще до всяких достижений к их услугам - А. Вильдганс! Псевдопоэт пришедшего к абсолютному регентству среднего человека. Обыватели всех мастей, мечтающие о героическом, нашли в нем себя.

При чтении Джорджа Мередита, "Эгоист" (немецкий перевод Ханса Райзигера, из-во Пауль Лист, Лейпциг) одно место (стр. 115): "...Как Верной говорит: "Некое Ничто, подхваченное стервятниками и выбеленное пустыней" бросилось мне в глаза как примета напыщенного стиля велеречивой эпохи: это фраза, которая на деле ничего выразить не хочет, то есть выражает именно "ничто" (возможно, так как подразумевается лицо совершенно никчемное, здесь еще и белое, светлое; скорее всего, однако, нет, поскольку изречение цитируется неточно); но фраза эта окутывает "ничто", драпирует его, пользуется им как предлогом, чтобы сказать нечто красивое, хотя и почти не имеющее отношения к сути дела. Невыносимая в своем пустозвонстве, эта манера тем не менее весьма красива, при условии, конечно, талантливого исполнения. - Роман вышел в 1877, не в то ли время были в моде пышные тюлевые платки под подбородком у женщин? Когда мои родители еще были молодой супружеской четой.

По поводу свирепостей уголовного кодекса допустимы две точки зрения: 1) Обыватель свиреп, потому что все иное, отличное от него, противно его представлению. Отсюда его жестокость. (Буркардус повествует, что злоумышленника, покусившегося на испанского короля, приговорили к такой казни, чтобы последовательно, один за другим, отрубать ему буквально каждый, включая даже фаланги пальцев, член его тела. По настоянию королевы его сперва оглушили ударом по голове). (Этот пример, впрочем, доказывает, возможно, и нечто иное). 2) Самоуверенное государство, его процветающий гражданин, вероятно, ощущают для себя непереносимым, когда вор или иной преступник порочит имя немца. - Как найти равновесие между 1) первым доводом и 2) вторым требованием?

Попутно: новый человек взыскует не права, но правого дела.

В лирике человек созревает раньше, чем в повествовательной прозе; это только кажется, что детские стишки ближе к взрослым, нежели истории, которые дети друг дружке рассказывают. Просто они рассказывают друг другу сказки, а в этом у меня слишком мало опыта.

Может, все дело в том, что форма - в случае со сказкой это безусловно так - запечатлевается легче, чем форма повествования истории, которая и взрослому-то редко ясна до конца. У детских историй даже своя особая форма. Все мои истории всегда были без конца.

Наивная всеядность мышления. Важное лицо (Франк II) пишет сегодня, что помимо Гитлера в наши дни есть только еще одна выдающаяся личность всемирно-исторического масштаба: маршал Пилсудский. Прежде это был Муссолини (в "Нойес Винер Тагблатт", 20.03.34). Доходит уже до самоопровержений.

В той же газете глава земли Райтер рассказывает, что социал-демократы в этом году постоянно искали подходов к Долльфусу с целью образования коалиции. Еще 12 февраля они, якобы, от него, Р., требовали, чтобы он обратился к крестьянам с прокламацией, призвав их вместе с рабочими защитить республику.

Новые формы выражения: старейшины кельнского студенчества упрекают главу медицинской студенческой корпорации в том, что среди слушателей опять имеют место нарушения дисциплинарных правил в духе старой системы. В связи с чем строго указывается, что студенты неарийского происхождения имеют право садиться лишь после студентов-арийцев. (Замечу попутно, что этот порядок, когда гости усаживаются после хозяев, есть древний, а в наши дни крестьянский и королевский обычай).

В Германии еще много лет придется снова и снова пояснять, что биология - это естественная наука, а не поприще для - ...

То, что биология специально занималась исследованием условий старения рас, вероятно, когда-нибудь даже будет поставлено в заслугу национал-социализму как инициатору постановки проблемы.

Век лицедея, как сказал Ницше. Божественный X и Г. С какой нужды?

В литературе большую роль играет конкуренция двух идеалов: писателя, дающего форму тому, что его современники хорошо чувствуют, и писателя, который опережает своих современников.

Но я тебя люблю:

- Слушай, что такое ? и ? (допустим, один ом или любое другое понятие из точных наук.)

- Ну, это слишком сложно...

- А все-таки?

- Не помню уже, забыл. Но я тебя люблю!

Простой этот диалог мгновенно снова приводит весь мир в порядок. И происходит каждый день он где угодно в бессчетном количестве экземпляров. Из чего можно сделать вывод, что людям для души, для довольства собой, для уверенности в себе и чувства завершенности мироздания вокруг них, - для всего этого вовсе не требуется знание.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать