Жанр: Научная Фантастика » Владимир Ильин » Профилактика (страница 39)


— А, пустяки. Поговорил я с ними, сказал, что ты сбежала у меня из-под носа, а куда — знать не знаю, и они убрались восвояси...

Это было не совсем так, а точнее — вовсе не так. Но Люде знать об этом не следовало.

...Когда джип подкатил ко мне вплотную, эффектно ткнувшись мощным бампером в толстый ствол березы, и из него высыпала вся эта вовиковская шатия-братия, у меня в сознании возник будто бы провал, и я сам не пойму, как все случилось, но очнулся я лишь тогда, когда мой смехотворный ножик был в крови, и кровь капала с руки на траву, а у моих ног корчилось в предсмертной агонии чье-то тело, и вокруг меня стояли, выставив вперед пистолеты, словно защищаясь от меня, типы с бледнеющими на глазах лицами, и в их глазах плескался страх и бессильная ненависть, и я бросил им, тяжело дыша: «Хочу, чтобы вы убрались отсюда и чтобы я вас больше никогда не видел!» — и они, вместо того чтобы расстрелять меня в упор из четырех стволов, вдруг попятились, словно забыв про свое оружие, и пятились, не сводя с меня глаз, до самой машины, а потом прыгнули в кабину, мотор взревел, и джип лихо откатился назад, на добрых полсотни метров, не меньше, потом развернулся, выбив фонтанчики рыхлой земли из-под колес, и на бешеной скорости, не щадя подвеску, понесся, подскакивая на кочках, прочь...

— Значит, мы возвращаемся в наше гнездышко? — спросила Люда.

— Нет, — сказал я. — Они ведь могут вернуться завтра или этой ночью... Когда догадаются, что я обманул их. Так что мы сейчас едем в город. Ты можешь у кого-нибудь занять немного денег?

— Найдем, — бодро сказала она.

— Ну, вот и отлично...

Идти было трудно — не потому, что ноги подкашивались от усталости, а потому что монотонное движение по лесу заставляло веки опускаться.

Я держался из последних сил. Разговаривал с Людой о всякой ерунде, лишь бы не молчать. Когда становилось совсем невмоготу, я умывался холодной росой с травы.

Скорей бы кончился этот лес, думал я.

И он действительно закончился.

Уже смеркалось, когда мы выбрались, наконец, на автостраду.

Тут нам опять повезло. Водитель грузовика, направлявшегося в Москву порожняком, видимо, принял за чистую монету мое признание, что мы совершаем автостопом кругосветное путешествие, и согласился не выставлять нам счет за перевозку.

В кабине было тепло, сухо, укачивало, и Люда задремала, положив мне голову на плечо.

Некоторое время я еще пытался бороться со сном, кусая губы до крови и щипая себя как можно больнее, но потом сдался.

«В конце концов, — успел подумать я, прежде чем провалиться в бездонную черную дыру беспамятства, — неужели я не заслужил прекращения Круговерти? Я же так прилично вел себя эти три дня!»

Глава 20

— Вставай, скотина! Быстро вставай!.. Устроил себе, понимаешь, спальню в общественном: месте!

Этот сердитый голос доходил до меня откуда-то издалека, словно из глубин Вселенной, и сопровождался он довольно чувствительными пинками в мои бока.

Я нехотя разлепил веки. Все тело ныло, словно его вначале пропустили через мясорубку, а потом — через кухонный комбайн. Голова разламывалась от боли в висках.

Надо мной стояли два милиционера. В одном из них я узнал своего старого знакомого Мишу.

Прямо перед моим носом обнаружилась грязная урна, из которой воняло нечистотами. А лежал я на грязном бетоне, точнее — на ворохе старых газет.

— Достали уже эти бомжи! — пожаловался Миша своему напарнику в чине лейтенанта. — Стоило похолодать — и они со всего города стекаются в метро. Взять бы их всех да вывезти куда-нибудь подальше, в чисто поле!.. — Он замахнулся на меня дубинкой. — Ну, поднимайся, кому говорю? А то разлегся тут, как в Крыму на пляже!..

Я с трудом сел. Потом кое-как встал. По телу пробежала болезненная судорога, но я ее превозмог.

Оглядел себя — ну, так и есть: типичный бомж. Живописные лохмотья, дырявые грубые башмаки — явно со свалки, руки, покрытые многодневным слоем грязи. И какой-то на редкость вонючий перегар изо рта. Неудивительно, что Миша меня не узнал, даже если в этой реальности наши с ним пути пересекались.

— Давай-давай, шагай отсюда! — ткнул меня в спину дубинкой сержант. — Пробздись на свежем воздухе!..

С противоположного конца бетонного туннеля тянуло стылым сырым воздухом. Шаркая подошвами, я побрел туда без особой спешки. Было раннее утро, и навстречу мне попадались лишь редкие прохожие, спешившие в метро. Они шарахались от меня, как от чумного, скользили по мне презрительными взглядами и отворачивались, морща нос. Видимо, от меня разило, как из помойной ямы. Хотя — почему «как»? В этом мире мне было суждено стать ходячей помойкой, без имени, фамилии и крыши над головой. Бомж — вот все, что могли бы сказать обо мне окружающие, и этого им было достаточно.

Ну и плевать! Круговерть по-прежнему не хочет меня отпускать из своих цепких липких объятий. Ей не важно, как я себя веду, что чувствую и делаю в каждом варианте самого себя. Вот уже полтора года она вертит мною как хочет, гадина! И, скорее всего, намерена продолжать измываться до бесконечности.

Круговерть лишила меня остатков человечности, благодаря которым в моей душе жила надежда на лучшее. Она отняла у меня и любовь, и ненависть, и страх, и смелость, и надежду, и отчаяние. Только отупляющая усталость — вот что у меня осталось.

Сейчас я отдал бы все за возможность умереть. Но мне не дают умереть. Этакий Вечный Жид в новой интерпретации неизвестного автора-садиста — вот кто я такой.

На поверхности холодно и серо. Ранний снег скомкан мерзким грязным месивом на тротуаре и на проезжей части. Порывистый ветер так и норовит свалить с ног, а я и так едва держусь на них. Облетевшие деревья безутешно раскачиваются, и фонари качают своими змеиными головками, словно выбирая удобный момент для броска на меня. И вообще, весь мир качается, как пьяный.

Или это меня качает? Желудок урчит, как канализационная труба. Наверное, я голоден и давно не ел.

Привалившись плечом к стеклянной витрине, я смотрюсь в нее, словно в зеркало. Под драной шапкой-ушанкой — опухшее лицо, под одним глазом — внушительный синяк с желтыми разводами, половины зубов не хватает, а на лбу и на носу свежие ссадины, словно накануне меня протащили мордой по асфальту.

Обшариваю карманы, ни на что особо не надеясь. Так и есть: кроме пресловутой вши на аркане да дырки, сквозь которую пролезает рука целиком, ничего там нет. Это называется: все свое ношу с собой. А раз ничего своего у меня уже не осталось, то, соответственно, и карманы не обременены имуществом. Единственное их предназначение теперь — прятать руки от холода.

Народу на улице становится все больше и больше.

Ну и чем прикажете заняться? Искать что-нибудь съедобное в урнах и в мусорных контейнерах? Собирать пустые бутылки, чтобы выручить горстку мелочи и напиться в дым?.. Да ну вас всех к чертям собачьим! Вот пойду сейчас и

брошусь под машину. Или утоплюсь в реке. Не хочу я больше жить, понимаете? Не хо-чу!..

Только что мне это даст? Временное избавление, потому что очнусь я живым и здоровым в другом мире, и эта баланда начнется заново. Наоборот, тут даже удобнее жить — по крайней мере, никто не будет лезть к тебе в душу..

Я пересек улицу и поплелся между домами. Ботинкипропускали жижу, по которой я ступал, и вскоре ноги заледенели. Но краешком замерзшего, подобно ногам и рукам, сознания я все не переставал вспоминать те три счастливых дня, которые я вырвал ценой неимоверных усилий у Круговерти.

Люда — ее голос, ее волосы, ее нежные горячие руки. Ее лицо...

Я остановился, шатаясь, и перевел дух.

Впереди, возле мусорных баков, стоявших перед высоким крыльцом с навесом, копошились какие-то люди.

А-а, собратья по разуму, подумал я. Это же задворки супермаркета. Небось выкинули какие-нибудь просроченные продукты, вот бродяги и налетели, как воронье.

Нет, там не все были бомжами. Некоторые были одеты вполне прилично — и не только по моим нынешним меркам. В основном старики и старухи. Пенсионеры, оказавшиеся в положении полунищих.

Я подошел поближе и сел на бордюр, покрытый коркой льда. Не было желания участвовать в этом копании в мусоре, которое смахивало на мародерство.

Но какой-то старик, на секунду оторвавшись от контейнера, из которого он доставал баночки с йогуртом и складывал их в сумку на колесиках, замахнулся на меня палкой.

— Уходи отсюда, засранец! Это наши контейнеры, мы всю ночь возле них дежурили!

Я не двинулся с места. Только отвернулся.

Вскоре, видимо, добыча закончилась, и кучка любителей халявы рассосалась, оставив после себя разодранные картонные коробки и обрывки полиэтиленовой пленки.

Кто-то тронул меня за плечо.

Старушка, закутанная в теплый платок, в резиновых сапогах, которые давно уже не только не носят, но даже не выпускают, совала мне в руки какой-то пакетик. Сквозь прозрачную пленку просвечивал небрежно отломанный кусок копченой колбасы.

— Возьми, парень, — сказала она. — Есть, наверное, хочешь... Бери, бери, мне хватит.

— Спасибо, мать, — с трудом пошевелил я сведенными судорогой губами. — Только не надо было со мной делиться. Мне ведь уже недолго здесь осталось...

— Да ладно, не придуривайся, — строго сказала она. — Ты ж ещё молодой. Может, тебе еще повезет: работу найдёшь, семьей обзаведешься... Это нам, старперам, дорога на кладбище. А тебе — жить да жить...

— Не могу я так жить, — признался я. — И не хочу!

— Что значит — не могу? — подняла она брови. — Ты ж мужик, так что ж раскисаешь-то так? Возьми себя в руки. Это долг твой, понятно? Ты должен ж.ить, парень!

— Зачем? — тупо спросил я.

Старушка вдруг наклонилась и отвесила мне неожиданно увесистый подзатыльник своей сухенькой ручкой.

— Дурак! — сказала она. — «Зачем жить»!.. Если бог тебе дал жизнь, то ты должен ее отбыть от начала до конца! Я вот уже сорок лет как мужа похоронила, и детей мне Господь не дал. Одна-одиношенька, как берёза в чистом поле... И если бы думала, как ты, то давно уже в петлю бы полезла. А видишь — живу... — Она вдруг поманила меня пальцем и прошептала заговорщицки на ухо, когда я подался к ней. — Знаешь, что главное в жизни? Не знаешь?.. Главное — не жизнь, а как ты к ней относишься. А относиться к ней надо, как к старым вещам — чем больше ими пользуешься, тем они для тебя все дороже становятся...

И, резко повернувшись, заковыляла прочь, волоча за собой тяжелую сумку на колесиках. Я следил за ней до тех пор, пока она не скрылась за углом девятйэтажки.

Странная бабка.

И все-таки жаль, что у меня никогда не было такой бабушки. Были другие — дед Андрей по отцовской линии и мамины мать с отцом. Все они жили не в Москве, и никого из них я даже не запомнил. Когда родителей не стало, первое время дедушки и бабушка приезжали к нам с Алкой довольно часто. Потом дед Андрей умер, а мамины родители приезжать перестали, только время от времени присылали нам посылки с вареньями и соленьями. Один раз, когда я учился уже в пятом или шестом классе, мы с сестрой ездили к ним в гости. Жили они очень далеко, в сибирском шахтерском городке, и мне там не понравилось: всюду угольные терриконы, отвалы отработанного шлака, никакой цивилизации, сплошная беднота и нищета. Помню, как я удивился, когда в уборной в виде стандартной будки в огороде (у деда с бабкой был свой дом) увидел вместо туалетной бумаги отрывной календарь. В доме летали рои мух, и посуда была покрыта толстым слоем жира...

Потом связь с ними тоже прекратилась. Алке писать письма было некогда, а мне — неохота. Ну о чем мог я писать людям, которые были далеки от меня и по возрасту, и по oбpaзу жизни, и чисто географически?..

Мои воспоминания были прерваны окружающей действительностью. В виде толстого злобного охранника супермаркета, который вышел на крыльцо и крикнул мне, чтобы я убирался, потому что скоро приедет машина с товаром, а от меня тучами летят всякие миазмы и микробы.

Я покорно поднялся, но замешкался с уходом, потому что ноги мои, оказывается, заледенели до бесчувствия.

И тогда охранник швырнул в меня камнем. Прямо как Иуда в Христа, когда того вели на казнь.

Камень просвистел у меня над ухом и, ударившись в фонарный столб, разлетелся в мелкие кусочки. Один из этих кусочков, отрикошетив, чиркнул мне по лбу. Больно не было. Только по лицу потекло что-то теплое, как слеза. Я машинально утерся и поглядел на испачканную кровью руку.

Нет, я не разозлился и не проклял этого паршивца в черной форме, смахивающей на эсэсовский мундир.

Просто в голове на миг возникла странная пустота, а потом без всякого перехода я обнаружил себя с увесистым булыжником — все в той же окровавленной руке. Как он попал в мою ладонь, где я его сумел подобрать — ума не приложу. Только рука моя уже была в положении замаха, ещё секунда — и я швырну прицельно булыжник в своего обидчика. Промахнуться на таком расстоянии трудно, тем более что я в детстве любил упражняться в подобных видах спорта. Я увидел мысленно и словно бы в замедленном воспроизведении видеозаписи, как мой каменный снаряд устремляется к голове мордоворота на крыльце, проламывает с хрустом ему череп, и как тот валится с выпученными глазами и залитой кровью физиономией с полутораметровой высоты в грязную лужу и долго корчится в смертной агонии, пуская пузыри в коричневой жиже.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать