Жанр: Проза » Фернандо Намора » Живущие в подполье (страница 18)


На какое-то время ему удалось избавиться от этой "особы", однако "в проклятой провинции то и дело встречаешься с кем надо и не надо", и, разумеется, они встретились на улице - она вымученно улыбнулась, - затем на вечеринке у общих друзей, "в этом проклятом городе все друг другу друзья или враги", она много выпила, вероятно, нарочно, и в дверях схватила его за руку ("Ты еще помнишь? Приятные воспоминания? Я знаю, что приятные, не отрицай, мы взглядами сказали все друг другу еще прежде, чем обнялись"), - схватила за руку и не отпускала, заставляя все вспомнить, обволакивая горячей волной ("Я хочу доставить тебе такое же наслаждение, какое ты доставил мне").

- А теперь ответьте, разве я не попал в ужаснейшую переделку?

- Но если ваша любовь взаимна... - Голос Жасинты сделался мягким, потеплел - возможно, она представила себя на месте той "особы", возможно, хотела ею быть.

- Красивые слова не для меня, сеньора. Я не люблю сентиментальностей и не желаю надевать на себя хомут.

В конце концов у Зеферино остался один слушатель - Жасинта. Васко подчеркнуто углубился в чтение газеты, хотя и продолжал наблюдать за Жасинтой, которая нервным жестом подносила сигарету ко рту. Зеферино превзошел себя и бил точно в цель. Эффектной была, например, сцена в вагоне, куда он входил и оказывался лицом к лицу с "особой". "Ты здесь?! Куда же ты едешь?" - "Туда же, куда и ты. Хоть на край света". - "Как ты узнала о моем отъезде?" - "Я о тебе все знаю. Я люблю тебя". Потом действие переносилось за границу. "Мое тело взывает к тебе". Потом следовали письма, обиженные, угрожающие или полные страсти. "Если меня найдут мертвой, ты будешь причиной моей гибели. И запомнишь это на всю жизнь".

Что произошло бы, если бы Васко отложил газету и ушел из кафе? В самом деле, что произошло бы между Зеферино и Жасинтой в тот день, назавтра или какое-то время спустя? У Васко было мало причин для подозрений, тем не менее эта встреча в кафе оставила какой-то неприятный осадок, и впоследствии в их отношениях с Зеферино появилась настороженность, хотя и тщательно прикрываемая мнимым вниманием друг к другу.

Кто-то заглянул в дверь кафе, кивнул Зеферино. "Киношник". Своего рода магический пароль. К тому же налагающий определенные обязанности: никогда не можешь быть там, где хочется. Он ушел, Васко продолжал делать вид, будто газета его интересует больше, чем все истории всех Зеферино, вместе взятых. Однако его молчание становилось смешным. Поэтому он спросил:

- Ты все еще под впечатлением?

- Чего?

- Спроси лучше, кого?

Жасинта посмотрела на него с усталым недовольством, а может быть, и презрением, помедлила несколько секунд, и вот тогда-то он услышал:

- Какого цвета представляется тебе мир?

И по тону ее Васко почувствовал, что она имеет в виду не только его раздражение против Зеферино, но и прежнее его раздражение и досаду. Каким ему представляется мир? А каким представляется этот мир другим? Он вспомнил, как Зеферино недавно приходил к нему. Неужели это тот самый Зеферино, который явился выпить бутылку бренди, а когда под действием выпитого его возбуждение начало спадать, разрыдался, уронив голову на залитый вином журнальный столик и бессмысленно повторяя: "Зачем, Васко, зачем?.." - со все растущей тоской, почти с отчаянием, пока голос его не стал хриплым и раздраженным, а фразы более связными: "Зачем? Зачем я похваляюсь мужеством, которого у меня нет, зачем изображаю в своих фильмах мучения, которых не испытываю, зачем говорю о том, во что не верю или что предаю каждый день? Все, сделанное мною, фальшиво. Я делаю то, что ждут от меня другие, а не то, что хочу". И хотя Зеферино не слушал его - то ли не желал, то ли не мог, Васко пытался переубедить друга, словно засыпал огонь песком, понимая, что потушить пожар невозможно: "У тебя нет оснований так говорить. Впрочем, то, чего ждут от нас другие, тоже очень важно. Исходя из этого можно заключить, что мы представляем собой на самом деле или по крайней мере чем мы сможем стать благодаря поддержке других и благодаря собственным усилиям. Такова твоя и такова наша истина".

Неужели тот самый Зеферино, распустив павлиний хвост, самоуверенный, как никогда, вышел сейчас из кафе? Разыграв комедию для посторонних и для себя. Как и ты, Васко. Как и многие, многие другие.

Очевидно, отзвук любовных приключений Зеферино вызвал на следующий день у Жасинты причудливое желание побывать на родине Васко.

- И все-таки, где ты родился, дорогой?

- В местечке без названия. На том берегу реки. Если подняться на гору, ты увидишь полосу пляжей, маленькие селения, разбросанные на возвышенных участках побережья. Редкие дома. Я родился в одном из них.

- Мне хочется побывать там.

Хмурое лицо Васко выразило растерянность и удивление; заметив это, она добавила более решительно:

- Давай заключим соглашение, дорогой. Ты покажешь мне места, где прошло твое детство, и места, которые имели для тебя то или иное значение. И я сделаю то же самое.

Предлагала ли ему подобное Мария Кристина? Может быть, хотела предложить.

- Надо подумать.

- Нет, начнем сегодня же.

И это "сегодня" заставило его тут же сочинить самую достоверную историю, которая могла показаться убедительной Марии Кристине. Сняв трубку, он прибегнул к испытанному приему. В ателье к нему зашел иностранец в сопровождении искусствоведа. Он хочет посетить музеи, а потом вместе пообедать. "Это означает, что ты вернешься на рассвете..." - "Я постараюсь сбежать, едва наши вина начнут

оказывать действие..." После короткого, выразительного молчания Мария Кристина захлопнула капкан: "Где же вы будете обедать?" - "Понятия не имею", - ответил он с нарочитой небрежностью. - "А нельзя ли пригласить их к нам?" - "Но приглашает он". - "Позвони мне". Он отлично понимал подтекст этого диалога, садизм последней фразы: "Позвони мне". Нетрудно было придать правдоподобие рассказу, оживить его разными подробностями, только это не избавляло его от чувства неловкости за свою ложь, от ставшего привычным ощущения, будто Мария Кристина присутствует при всем, что происходит между ним и Жасинтой.

День был мглистый, рокот моря, мрачного и косматого, они услыхали гораздо раньше, чем приблизились к дюнам. Жасинта захотела выйти из машины, едва они подъехали к селению.

- Они узнают тебя?

- Сомневаюсь. Я тут редко бываю. А те, кого я знал в свое время, переселились в город или эмигрировали.

Мимо проходила старушка, Жасинта поздоровалась с ней, спросила, не может ли она показать дом, где жил некий Васко Роша. Старуха поставила корзину на парапет, прикрыла ладонью беззубый рот, словно не давая ему говорить, глаза ее спрятались за морщинистыми веками, а раздосадованный выходкой Жасинты Васко постарался отойти подальше.

- Какой Роша? Из тех, что держали лавочку? - Старушка уставилась на Жасинту и ее спутника, съежившегося, точно вор, который боится, что его опознают. - Роши давно покинули наши края. Они жили вон там, в доме с голубыми наличниками. А что вам нужно?..

- Ничего, не беспокойтесь. Мы только хотели узнать.

Старуха стояла там, где ее остановили, и не собиралась двинуться с места, прежде чем они уйдут или станет ясна истинная причина их приезда. Жасинта чуть не бегом направилась к дому, должно быть, ее напугало любопытство старухи. Дом с голубыми наличниками. Было сразу видно, что его недавно отремонтировали или по крайней мере подновили фасад: штукатурка без пятен, краска на бордюре не успела выцвести. Но только Васко мог заметить другие перемены: крыша тоже была новая, более крутая, с острым коньком и насестом для птиц, вместо прежних рам, представлявших собой сложное переплетение прямоугольников, вставили обыкновенные. Это уже не был дом Рошей. Для вящей убедительности не хватало лишь незнакомого лица в окне. И вдруг ему захотелось постучать в дверь и подняться на второй этаж. Если бы, несмотря на внешние перемены, дом был прежним, если бы там еще оставались его корни, в комнате напротив лестницы на комоде с высокими ножками он увидел бы неизменно покоящиеся в футляре на зеленой подкладке отцовские часы с сильно потускневшим циферблатом, на котором едва можно различить стрелки, а главное - картонную коробку с петухом на крышке. Петух, взъерошив перья и напыжившись, ревниво косил глазом на цыпленка, только что вылупившегося из яйца. На пасху мать наполняла коробку миндалем и разрешала ему брать по две миндалинки, не больше, после завтрака и после школы; уже позднее, много лет спустя, во время своих редких наездов домой он всякий раз открывал коробку, чтобы посмотреть, нет ли там миндаля, и еще его взгляд сразу же с укоризной отмечал, прежде чем он сам успевал понять причину этого неодобрения, любую перестановку мебели, малейшую перемену, грозившую изгнать отсюда его детство. "Мама! Я заметил, что стол передвинули на другое место. Ты не можешь объяснить почему?" - "Там светлее, сынок. К окну поближе". Васко не выражал недовольства и не возвращался больше к этой теме, все равно мать не поняла бы его, да и ему самому, вероятно, хотелось обуздать свою чрезмерную сентиментальность, которая не сулила ничего хорошего. Разве он не сказал однажды: "Нас опутывает паутина предрассудков, ими частично и объясняются наши поражения и наша комфортабельная инерция. Поэтому мы и киснем, ожидая, что мир переменится по мановению волшебной палочки".

Жасинта не догадывалась о его мыслях. И вероятно, объясняла задумчивость Васко иными причинами. Как бы она удивилась, признайся он, что не испытывает сейчас ни печали, ни радости. А только присутствует здесь. Он видел, как Жасинта трогает стены, шершавую поверхность штукатурки, в пепельно-сером свете дня казавшуюся вызывающе белой, словно существо, утраченное и вновь обретенное, которое она боится потерять вновь, - видел, как все с тем же благоговением и опаской она сорвала веточку бугенвилии, обвивающей дверной косяк, и надкусила ее со злобой или с любовью, и ему показалось, что все это связано с другим. Кого уже нет в живых. Или же, что он сам мертв. "Позвони мне", - беспощадно напоминала память. Жизнь Васко была постоянно омрачена тенью, и в конце концов он научился распознавать ее за двойным смыслом некоторых фраз. "Позвони мне". Горький привкус еще не прожитых часов. И нужно обязательно найти возможность позвонить Марии Кристине. Выдумать название ресторана и мимоходом упомянуть о нем. "Мы около Сезимбры, представь, куда нас занесло!" А Мария Кристина, помолчав, расставит новые силки: "Я же говорила, что ты вернешься на рассвете!" - "Не преувеличивай!" - "Во всяком случае, я буду читать до твоего возвращения. Развлекайся". Под конец обязательно намек на ее подозрения.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать