Жанр: Проза » Фернандо Намора » Живущие в подполье (страница 20)


Девяносто недель тому назад. Он очнулся, когда у него над ухом вдруг раздался голос:

- Осторожнее, Васко, отодвинься от калорифера. Одеяло может загореться. Согрелся?

Его предостерегала Барбара. Жасинта не обращала внимания на подобные вещи. Тем не менее она поддержала Барбару рассеянно ласковым взглядом, напомнившим ему взгляд Сары, устремленный куда-то вдаль. Наверное, она все еще видела себя на пляже, под дождем, на пляже или в кафе, слушающей болтовню Зеферино.

- Мне хорошо, я уже сказал. Надеюсь, костюм скоро...

- Так только кажется. Придется еще подождать.

Барбара его предостерегала или та девушка с лицом цыганки апрельским вечером сороковых годов в Пиренеях? Стоял апрель, но в горах было холодно, как в декабре. Едва начало смеркаться, они разбили лагерь в лесу; в тот день они проделали немалый путь по отвесным тропам, среди встающего стеной чертополоха и чахлой травы, которой не давали расти заморозки. Тучи, будто испуганные кони, неслись по небу, и земля, тусклая и тяжелая, казалось, была застигнута врасплох ранними сумерками. День быстро приближался к концу ночные насекомые уже не пугались путников, и на дорогах в долине вздымались клубы пыли вслед за пастухами, гнавшими домой стада. Отец девушки простился с ними здесь, он должен был встретить тех, кто переходил границу с другой стороны, и так как до патрулируемых жандармами районов было далеко, они разожгли костер, чтобы поджарить мясо и согреться. Все закоченели.

Их было четверо вместе с девушкой, двое - португальцев. Васко приехал из Мадрида в Валенсию, пересел на поезд, идущий в Барселону, и там встретился с товарищами, которые обещали переправить его во Францию. Отец и дочь - по имени Нурия, с черной гривой волос - скрывали его несколько дней в своем доме, затем проводили до Фигераса и вывели к тому месту, где был переход через Пиренеи. Нурия подтрунивала над предосторожностями Васко: "Вы объясняетесь по-испански, как мадридец или как каталонец, клянусь вам! - а берет носите, как галисиец. Не волнуйтесь, никому и в голову не придет, что вы иностранец". С тех пор как он прибыл в Мадрид, он не расставался с беретом. (Когда-нибудь я расскажу тебе, Барбара...) Васко приложил немало усилий, чтобы изменить свою внешность до неузнаваемости, теперь в нем трудно было заподозрить политэмигранта, он изучал, как держат себя испанцы на улице, как беседуют друг с другом, и старался им подражать. Берет и альпаргаты* помогли ему слиться с толпой. В те годы и рабочие и так называемые средние слои носили альпаргаты. Такие, как у него - серые или блекло-голубые, те и другие казались выцветшими на солнце. Времена были тяжелые. Васко проник в Испанию нелегально и даже не помышлял о том, чтобы раздобыть документы. Поэтому приходилось избавляться от всего, что могло отличить его от рядового мадридца, и возможно скорей совершенствоваться в языке, общаясь с испанскими товарищами. Он знал, что политическая полиция дома и на улице задерживает всех "подозрительных". Но одно дело - соблюдать предосторожность и совсем другое - беречь свою шкуру. Васко находился в Мадриде на положении эмигранта, однако это не могло оправдать его пассивность. Он хотел приносить пользу, хотел действовать. И сейчас еще он со светлым чувством вспоминал о той поре.

______________

* Альпаргаты - вид сандалий.

Несколько раньше Испанию охватила всеобщая забастовка. На севере, в Астурии и Васконгадасе, забастовка переросла в вооруженное восстание, шахтеры захватили шахты и рудники, во многих городах и поселках административная и политическая власть перешла в руки рабочих. Но народное движение было подавлено, и, хотя большинство повстанцев, в том числе и шахтеры, бежали во Францию, многие еще скрывались в Мадриде. Васко сразу вызвался принять участие в подпольной организации помощи астурийцам, которых военные трибуналы судили заочно, вынося иным смертные приговоры. Работа в подпольных организациях, заполнявшая целые дни, помогла Васко быстрее привыкнуть к испанскому укладу жизни. Организация размещала беженцев по надежным семьям, иногда снимая комнаты в рабочих кварталах, обеспечивала деньгами или работой и, наконец, подготавливала побеги за границу или ограждала, насколько возможно, от репрессий властей. Дети и нищие - этот всевидящий и вездесущий отряд - выслеживали доносчиков. А те, кто и сам не ел досыта, делились с повстанцами последним. Вот она, истинная солидарность.

Но наступило время, когда и ему пришлось покинуть Мадрид. Нурия и ее отец вызвались провести его через Пиренеи. Из Фигераса они выехали на такси и вскоре оказались у подножия гор, откуда предстояло подняться по известным лишь пастухам и контрабандистам тропам. Васко плохо ориентировался в темноте - сквозь густой кустарник он пробирался на ощупь, вытянув руки вперед, точно отгонял от себя мрак, - и потому охотно поддержал предложение пораньше расположиться на ночлег. После ужина мужчины, согретые ласковым пламенем костра, задремали. Только Нурия не смыкала глаз. Она-то и переполошила всех, вдруг сбросив накинутое на плечи Васко одеяло и крикнув: "Осторожнее! Горит!" Не успели они опомниться, как от одеяла остался лишь обугленный лоскут.

Нурия. После стольких лет он уже не мог представить себе ее лицо. В памяти сохранились волосы, блеск черных глаз, прерывистое дыхание в те ночи в Барселоне, в те три ночи, когда их кровати разделяла только занавеска, и Васко казалось, что стоит протянуть руку, и он коснется ее тела, что занавеска исчезнет, и они окажутся рядом, что, вероятно, они любили и стремились друг к другу раньше, чем встретились, - и ещё в памяти сохранилось расставание в Пиренеях, когда французская земля была совсем близко, в каких-нибудь ста метрах, и он собирался перевернуть новую страницу своей

подпольной жизни. Через несколько мгновений миссия Нурии завершится, и он сказал ей: "Прощай, Нурия!" - тоном человека, который знает, что эти минуты и все, что было до них, никогда больше не повторится, а она возразила ему почти резко: "Никогда не говори "прощай" - и, угадав его тайное желание сжать ее в объятиях и поцеловать в губы, именно в губы, приблизила лицо, вся подавшись навстречу немому призыву Васко, его робкому желанию.

Васко пересек границу, Нурия тотчас исчезла, теперь их вел француз с белесыми ресницами, они приближались к берегу, и ветер доносил запах моря и выброшенных прибоем водорослей. По горной дороге, фырча, проезжали грузовики с крестьянами. Никогда еще родина не казалась ему такой далекой. Наконец они очутились на пляже, покрытом галькой, здесь красивы были только дюны; взятые с собой про запас альпаргаты тоже износились, но в них надо было добраться до того места, откуда отправлялся автобус на Перпиньян. Идти. Ему казалось, что теперь он будет идти всю жизнь. В Перпиньяне они пересели на парижский экспресс. Он выбросил альпаргаты и спрятал в саквояж баскский берет, едва француз с неодобрением взглянул на его голову. Полиция охотилась за испанцами, тысячами бежавшими из Астурии, и хотя береты многие носили и во Франции, смотрела на них подозрительно.

В Париже он поселился в отеле "Миди". Винтовая лестница спиралью вилась около недавно пристроенного лифта с похожей на садовую калитку решетчатой дверцей, в котором поднимались влюбленные парочки; на каждом этаже - душ, лестничные площадки украшены даровыми автографами постояльцев, в вестибюле старушка с завитыми волосами, отвечающая на вопросы невнятным бормотанием, не вынимая изо рта сигареты, и, наконец, клиентура - подозрительные субъекты, проститутки и беженцы. В вестибюле висел небольшой плакат, предупреждающий: "Не забывайте о гвоздях!"; иностранцы с недоумением читали и перечитывали его, пока кто-нибудь не разъяснял им смысл загадочного воззвания, обращенного к тем, у кого не было паспорта: югославам, грекам, испанцам, португальцам - словом, уроженцам тех стран, где дисциплина не в почете, а пешеходы не знают и не желают знать правил уличного движения; привычка поступать вопреки установленным порядкам, глупая строптивость и невнимательность толкала их в руки полиции. А французская полиция строго следила за соблюдением правил уличного движения и неизменно задерживала тех, кто игнорировал пешеходные дорожки, обозначенные двумя рядами вбитых в мостовую гвоздей. Многие беженцы были задержаны именно таким образом. Поэтому и висел в отеле плакат, предупреждающий нарушителей. Однако недостаточно было соблюдать правила уличного движения, отказаться от баскского берета и всего в одежде, что может выдать иностранца, не стоило появляться в тех местах, где можно было ожидать встречи с полицией, или вмешиваться в какие-нибудь происшествия. Васко и другие эмигранты любили прогуливаться у вокзалов, рельсы были дорогой домой, поезда привозили и увозили соотечественников; беженцы встречались на вокзале, не сговариваясь, их тянуло туда помимо воли, они пили пиво в баре с закопченными сводами, и бар этот переставал быть парижским баром, переносясь в Афины, Мадрид, Лиссабон; но однажды нагрянула полиция, вероятней всего, из-за какой-то истории, связанной с эмигрантами, а может быть, и не с ними, только попала она в самую точку, и многие из тех, у кого не было паспорта, отсидев предварительно в тюрьме, покинули Францию. Васко избежал общей участи лишь потому, что во время облавы спрятался в телефонной будке, куда в суматохе никто не догадался заглянуть, и просидел там, пока полицейские не ушли.

Повезло ему и на празднике газеты "Юманите", где собралось более шестисот тысяч человек, словно бурные реки, беспорядочно стекались они в парк Гарш. Особенно много пришло испанцев: и находящихся на легальном положении, кому не нужно было сдерживать своей шумной общительности, и подпольщиков, неосмотрительно поддавшихся общему веселью. В такой толпе никто не обратил бы внимания на берет, и все же Васко помнил о маскировке, подавив в себе мальчишеский соблазн. Он, уже как истый парижанин, носил усы, а мимикой и произношением, которые заимствовал у своего приятеля Орильяка, все больше напоминал француза. Все это, по-видимому, и спасло его, когда вдруг вспыхнула ссора между испанцами враждебных группировок; мгновенно ввязались остальные, французы и нефранцузы, хотя никто не знал, из-за чего началась эта стычка. Полиция произвела беглую, на глазок, проверку документов, в тюремных фургонах все равно не хватило бы места для такого количества арестованных, а когда подошла очередь Васко, один из полицейских сказал: "Этот пускай остается на празднике. Он из Оверни. Все овернцы похожи на моего дядю" - и не подумал даже убедиться в правильности своего предположения. Владелец типографии, где Васко убирал помещение и был рассыльным, сразу понял, что не следует приставать к нему с расспросами и придираться, иначе Васко потребует повысить заработок, однако ни на минуту не заподозрил, что у него работает эмигрант. Постепенно у Васко стало возникать чувство, с каждым разом все более определенное, что после стольких превращений и личин ему теперь будет трудно вновь обрести свое истинное "я", где-то притаившееся и забытое даже им самим, и все же он желал вернуть это "я".



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать