Жанр: Проза » Фернандо Намора » Живущие в подполье (страница 4)


Сколько раз ему хотелось заглянуть к Барбаре только для того, чтобы насладиться минутами покоя. Самого заурядного. Он даже признался ей:

- Мне приятно сидеть около тебя. Просто сидеть и пить виски. - И едва не добавил: "И не бояться того, что ты думаешь, говоришь, того, что хочешь сказать).

Барбара была тронута.

- Мне тоже приятно, Васко. Честное слово, приятно. Иногда мне кажется, что квартира слишком велика для меня одной. Кого-то в ней не хватает.

Он чуть коснулся губами ее глаз. Она поцеловала ему руки. И каждый подумал о своем.

Как-то Васко осуществил свое намерение. Барбару удивил и даже раздосадовал - он мог бы в этом поклясться - его приход. Боясь нарушить обычный порядок, они разыгрывали скучный фарс, забыв вдруг свои роли. Их связывала Жасинта, а в тот день Жасинта не собиралась прийти. Васко, раздраженный собственным смущением, выпил предложенное ему виски и тут же встал, извинился за короткий визит и не преминул уколоть Барбару:

- Я тороплюсь, к тому же мое быстрое исчезновение, я думаю, сегодня тебя не расстроит. Кого-нибудь ждешь?

- С чего ты взял, Васко?! Посиди еще немного.

Васко принялся разглядывать, словно увидел впервые, фигуру обнаженной женщины в гостиной и, съязвив, почувствовал себя еще более смешным:

- Тебе не польстили, Барбара. Ты заслуживаешь лучшего.

Васко сидел и курил, положив берет на колени ("Объясни мне, ради бога, почему ты не хочешь расстаться с этой грязной тряпкой", - кто это сказал, Барбара или Жасинта?), он думал о том, как нескладно все получилось. И по его вине. Он всегда все испортит: и либо оттолкнет человека, заранее предчувствуя неминуемое разочарование, либо вообразит себе такое, чего никогда не могло быть. Так произошло и на этот раз. Он размечтался, как будет слушать шум дождя за окном, срывающего листья с деревьев (дождя или ветра? Наверное, ветра, морской ветер больше напоминал детство), а Барбара вязать... Чепуха. После искалеченной юности от него уцелела едва ли половина.

Этот берет, Барбара... (Барбара или Жасинта?) Жасинта опаздывала. Ему хватило бы времени, чтобы восстановить в памяти биографию своего берета, если бы он вдруг захотел это сделать (восстановить только для себя, для тебя, Васко, а не для других, пусть даже этими другими будут Жасинта или Барбара, потому что целомудренная боязнь заговорить о том, чем он живет, о том, что таится за внешней оболочкой, страх, что слова исказят чувства, осквернят их ненужной откровенностью, всегда воздвигали стену между ним и другими, нагнетая недоразумения и ошибки), - ему хватило бы времени, чтобы, не торопясь, перелистать бразильские иллюстрированные журналы "Маишет" и "Крузейро", которые могли оказаться и вчерашними и двух-трехлетней давности. Как в юридических консультациях. Барбара скупала журналы оптом. Все равно какие. Ее интересовали королевы красоты, принцессы без трона, скандалы без указания дат, high society* во всем его великолепии, золотая молодежь на пляжах - эти герои и героини никогда не казались устаревшими. В номере, который Васко держал в руках, целая страница была отведена фантастическим сценам карнавала, затем шел репортаж о бразильском враче ("человек этот никогда не страдал чрезмерной набожностью"), с которым на фазенде** в сертане*** беседовала пресвятая богоматерь. Явление богородицы на рождество! "Над этой историей стоит призадуматься". Рассказу медика можно доверять: человек он солидный и даже подвергался строгому обследованию психоаналитика, "вывернувшего его наизнанку". К тому же осталось вещественное доказательство - продиктованное ему богоматерью послание для скептиков и неверующих, написанное на непонятном языке, на котором говорили в далекой древности, так что лишь немногие эрудиты смогли его расшифровать. Сейчас безлюдный прежде сертан наводнили грузовики с паломниками и их пожитками. Уже поговаривали о строительстве отеля. Было ясно, что на этом месте вырастет город. Так осваиваются девственные просторы, так оживляются мертвые земли. Рассказ врача не безответственная болтовня, тем более что высокая стройная фигура богородицы в пепельно-сером одеянии вновь явилась ему "во плоти" (а где ты видел, Васко, возникшую в дверях высокую фигуру с наброшенным на плечи черным платком?), теперь на валунах маленького озера у фазенды и рядом с доктором оказался свидетель. Богоматерь пожелала, чтобы "не сжигали ее храм" и чтобы начали заселяться мертвые земли. Аминь.

______________

* Высшее общество (англ.).

** Фазенда - ферма, земельное владение.

*** Сертаны - внутренние засушливые районы Бразилии.

(Где он видел высокую фигуру в дверях? На поминках Шико Моура. С застывшими, как в январскую стужу, лицами женщин.)

Ему хватило бы времени, чтобы под доносящийся с улицы хриплый гул толпы прочесть этот репортаж и еще помещенные в том же номере заметки о новой; технике бурения туннелей и о введении с 1970 года цветного телевидения в Бразилии. И еще статью о дзен-буддистах, проповедующих любовь и мир, и о взрыве атомной бомбы в Гренландии. Таков был мир, таковы были люди. Жасинта всегда опаздывала. Через полчаса, может быть, через час у входной двери, наверное, раздастся ее звонок, торопливый, почти испуганный. Словно она коснулась пальцем раскаленного угля. Совершенно особый звонок, как и многие мелочи, так или иначе связанные с Жасинтой. Барбара боязливо приоткрывала дверь, не задумываясь над тем, что такие предосторожности лишь разжигают любопытство соглядатаев, и Жасинта почему-то втискивалась в узкую щель, вся сжавшись и сплющась, подобно арестанту, который, прилагая нечеловеческие усилия, пролезает между прутьями решетки. В другом конце квартиры слышались мягкие испуганные

шаги приходящей прислуги, которая спешила где-то укрыться, Барбара тоже легко и бесшумно исчезала в кухне, возвращаясь к своему пасьянсу, к таинственному молчанию, а Жасинта ураганом врывалась в комнату, распространяя резкий запах духов. "Поцелуй меня, дорогой", - и тут же его целовала, и он целовал ее в ответ; она заглушала его ворчание и вопросы жадным ртом, будто надевала намордник, а сама сбрасывала одежду, вкладывая в каждый свой жест поспешность и неистовство разрушения. "Целуй меня, дорогой мой, целуй", - уже босиком, обнаженная, она металась по комнате, раздувая ноздри, все оглядывалась на зеркало, отражающее ее наготу ("Посмотри, у меня на губах две лиловые фиалки, это память о тебе, любимый, о вчерашнем вечере"), и делала вид, что не замечает его медлительности, а он сидел на краю кровати, лениво расстегивал рубашку и с ребяческой досадой твердил:

- Почему ты так долго не приходила?

Проворные пальцы пробегали по его ушам, трепали волосы, и без того всегда небрежно причесанные, - ему нравилось, когда одна прядь небрежно спадала на лоб, а на висках оставались непокорные завитки, и ласки эти, проникая отравой в кровь, вызывали в нем дрожь, предвестницу капитуляции.

- Если бы ты знал, дорогой, как мне пришлось выкручиваться!

Это косвенное извинение унижало его сильнее, чем ложь. Но распаляя Васко все новыми увертками, все новыми оправданиями, все новыми издевками над его мужским достоинством, она точно знала, до какой степени можно взвинчивать его нервы, до каких пор торопить его вялые руки, снимающие одежду, и, все больше приходя в волнение, поглядывала на него горящим взглядом, в котором мешались жажда наслаждения, коварство и отчаяние.

- Не думай, будто ты ждал нашей встречи с большим нетерпением, чем я...

Бесполезно было спрашивать: "А ты уверена в моем нетерпении?" - она всегда выходила победительницей. Это знали оба. Поняв, что его охватывает страсть, она вырывалась у него из рук и, как бы совершая магический ритуал, вероятно продуманные заранее, вероятно мучительный для нее, пробегала на цыпочках по комнате, откинув голову назад, и ноздри ее раздувались от желания, и зеркало отражало ее наготу, ее плоть, наслаждающуюся мукой промедления. Она была всегда одинаковой и всегда разной. Безрассудной. Порочной.

У него не хватало сил от нее избавиться. Оттого ли, что он считал необходимым наказывать себя? Или хотел взбунтоваться против своего существования домашнего животного? Или по слабости? Желание тут ни при чем, думал он. А если оно еще и есть, то, скорее, как проявление ненависти и предлог для самобичевания. Конечно, опытная в любви Жасинта не давала зародиться в нем брезгливости и пресыщению, прибегая к множеству хитростей, умеряя его внезапную горячность. Но вдали от нее, вдали от комнаты Барбары и растения с мясистыми листьями в вестибюле воспоминание о близости с Жасинтой и о том, что ей предшествовало, вызывало в нем гадливое чувство. Особенно в последнее время. Словно впитавшийся в кожу тошнотворный запах. Словно непристойная татуировка. Напрасно он окидывал холодным, внимательным взглядом это порочное и немолодое тело, увядшее от излишеств, морщинки под слоем крема, который ему хотелось содрать ногтями; очевидность подделки не только не отвращала его от Жасинты, но, напротив, привязывала к ней.

Как он мог до этого дойти? Как все это началось, Васко?

Они познакомились год назад.

На даче у Малафайи.

II

Загородный дом Малафайи был демократичен, как республика: совсем не обязательно было знать хозяина, чтобы летом по воскресеньям отдыхать в его владениях под акациями, под могучими соснами или загорать у бассейна, где собиралась компания молодежи и целыми днями хохотала, слушала пластинки и ныряла, пока более пожилые гости нежились на террасе в шезлонгах, вяло поддерживая беседу о том о сем, а вдалеке виднелось, словно застывшее в неподвижности, море, голубое, зеленое, отливающее всеми цветами радуги или в белых барашках, если легкий бриз колыхал его поверхность; прибрежные дюны, ощетинившиеся от порывов ветра; отроги горного хребта, которые круто обрывались над виноградниками и переходили в ровное плато возле дома, так что терраса занимала прочную позицию в этой гористой местности, господствуя над ней без всякого риска свалиться в пропасть; яркие мальвы, посаженные вдоль забора, огораживающего ферму ("Какая ферма, с чего вы взяли?! Всего-навсего огородный участок, только без капусты и репы", - разъяснял польщенный завистью гостей Малафайя); молодежь собиралась у бассейна, люди постарше нежились в шезлонгах, стаканы с виски теснились на овальном столике, шахматы и бильярд поджидали того, кто не поддавался лепи в это послеполуденное время, когда солнце сковывало тело и мозг сонным оцепенением. Через распахнутую калитку входили все кому не лень и бесцеремонно располагались там, где больше нравилось. Все знали, что на даче у Малафайи, дававшей приют и аристократам, и художникам, и шалопаям, можно найти приятелей на любой вкус и что хозяин не только не сердится, наоборот, радуется этому нашествию друзей и незнакомых. Шум, разного рода неожиданности, пикантный привкус богемы действовали на него как стимулирующее средство, держали "в форме", давали хорошую тренировку уму и чувствам.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать