Жанр: Проза » Фернандо Намора » Живущие в подполье (страница 41)


У Малафайи состоялось экстренное заседание - и какое имело значение, что рядом с Озорио гордо восседала поэтесса Алда, что Гуалтер беспрестанно жевал сласти из запасов Сары, что Соуза Гомес все время подбегал к окну, восклицая: "Просто поразительно, Лиссабон все дальше уходит от Тежо!" и наслаждаясь видом на реку, освещенную фонарями бродячих лодок, мягким ароматом вечера, - а город и в самом деле расширялся и рос, наступая на ближние плоскогорья, - что неугомонный, как всегда, Зеферино всем наливал колареса, который он, любитель спиртного, обнаружил в баре Малафайи ("Для подкрепления сил, они нам очень скоро понадобятся") - и что Сара этим утром вывихнула ногу - надо же было такому случиться именно этим утром - и поэтому некстати вмешивалась в разговор: "Пойди присмотри за детьми, Карлос, я не могу и шага сделать. У Жоаны расходились нервы, поговори с ней, только не кричи на нее, ради бога, не кричи, слышишь?"; нога Сары лежала на подушках, ее окружали кошки и друзья, подающие ей то сигарету, то чайник для заварки, и Алда была вне себя от этого, разве ее бюст не должен затмить всех женщин Лиссабона? И какое значение имело их легкомыслие, весь этот спектакль и неумелые статисты, если Васко знал, если Озорио знал, если все они знали: пусть они утратили веру в себя и других, это лишь неверие заточенных в темницу, которое может поколебать даже пустяк. Поэтесса Алда бродила по комнате, наталкиваясь то на одного, то на другого: "Куда девалось это пойло, у меня во рту пересохло", зато Алберто привел с собой друзей, желая, чтобы они стали посредниками и связными между разрозненными кружками, он только ждал сигнала от Васко и, казалось, даже умолял о нем; на следующий день полиция обнаружила, что Академия изобразительных искусств занята художниками, она стала их оплотом, их правдой; лишь силой можно было изгнать оттуда художников, но тогда они оказались бы победителями; пикеты сменялись в строгом порядке, подчиняясь дисциплине, художники поддерживали друг в друге пламя энтузиазма, как в Ангре, Васко, как на репетициях пьесы в Ангре, город снова ожил, преисполнился чувства солидарности; лица людей озарило ликование, девушки приносили бутерброды и кофе художникам, которые не собирались уходить из Академии, пока не состоятся свободные выборы; Озорио сбивался с ног, Васко чувствовал себя партизаном, вернувшимся в строй; сначала с удивлением, а затем с радостью они поняли, что для единства у них гораздо больше причин, нежели для разногласий, и, наконец, фашистская полиция штурмовала Академию. Здание Академии было разгромлено, полотна изрезаны, статуи разбиты, мебель поломана, архивы уничтожены. Узнав о погроме, Алда публично разорвала рукопись своей последней книги.

- Она принесла бы куда больше пользы, если бы могла накормить грудью детей с проспекта Свободы, - заметил по этому поводу Арминдо Серра.

XIX

"Стоит только начать, потом не остановишься". Но он должен с этим покончить, должен освободиться. Не от Жасинты, не только от Жасинты и от комнаты Барбары, но и от подстерегающих вещей, которые в конце концов сжирают людей, от прикрытых штор, от полумрака, от своих перерастающих в привычки маленьких слабостей, едва заметных для постороннего; должен освободиться от того, что в нем разлагается. Теперь он не боялся возвращения домой, встречи с Марией Кристиной, бурной или холодной. Все это будет потом. Время бежало, проспект за окном шумел, призывая его, слышался то нарастающий, то стихающий гул уличного движения, отзвуки ненасытной жадности и усталости, и ему постепенно становилось ясно, что мысли его и воспоминания, соединяющие и вновь разделяющие, казалось бы, не связанные друг с другом события, все больше удаляются от Жасинты и Марии Кристины, хотя он должен был порвать с одной из них или с обеими сразу, чтобы найти Васко, который, возможно, никогда не существовал или существовал лишь благодаря его решимости создать такого Васко. Слишком поздно он пришел к этому ("Иногда мне кажется, что конец близок") или, напротив, слишком рано? Ему вспомнился - может быть, некстати - один из многих разговоров с Жасинтой, собственно, это был даже не разговор, а несколько фраз, погребенных под лавиной слов, обрушенных Жасинтой, когда слова, особенно их пыл, должны возбуждать страсть; кажется, он начал так:

- Когда-нибудь я постарею.

Жасинта не слушала его, не хотела слушать, она гладила нахмуренный лоб Васко и говорила о его руках, о всякой чепухе, о состоявшемся накануне званом обеде, и Васко повторил:

- Она уже не за горами.

- Кто, дорогой мой?

- Старость.

Ничего на это не ответив, Жасинта отняла руку и в негодовании стала сетовать на то, что ее посадили за обедом не там, где ей хотелось бы сидеть, например рядом с Коута Рибейро, а он в это время думал о своем дяде, который любил птиц и деревья и мечтал дожить до следующего апреля только затем, чтобы в последний раз послушать кукушку и в последний раз поговорить с вечнозеленым, знакомым ему с детства дубом; чем живут старики, Жасинта? чем живут те, кто отказался от живой жизни? - и тогда он сказал:

- Я не люблю стариков.

- А я не люблю себя. Однажды я уже призналась тебе в этом, помнишь? Вчера меня унизили, Васко. Только теперь я начинаю приходить в себя.

- Не хотел бы я дожить до старости.

- И я тоже, любимый, я тоже. Только не говори мне сейчас об этом, не расстраивай меня, Васко. Я чувствую себя оскорбленной. Люби меня, дорогой.

- Иногда мне кажется, что конец близок. Пусть я и доживу до ста лет, старость может наступить гораздо раньше. Я знаю, что так будет.

- Какие глупости, дорогой, ты - великолепный любовник и самый поразительный человек из всех, кого я знала.

Что означали на самом деле подобные слова, подобные минуты? Правду

или ложь? Полноту жизни или начало распада?

Надо этому положить конец. Он позвонит мужу Жасинты: "Я любовник вашей жены". Никакая щепетильность не помешает ему это сделать. Впрочем, он не хотел обвинять Жасинту, он обвинял самого себя. Муж растерянно спросит, сначала с сомнением (если у него еще остались сомнения) - и черная поверхность телефонной трубки помутнеет от его потных пальцев: "И вы сами звоните?" - или еще что-нибудь столь же нелепое, а он спокойно ответит: "Да, я, Васко". Муж молча выслушает его и медленно опустит трубку на рычаг, когда поймет, что ничего нового не услышит. А может быть, не захочет слушать вообще и бросит трубку после первой же фразы. Вполне возможно, что Марио уже давно утвердился в своих подозрениях, но скрывает это от других. Разоблачив себя, Васко тем самым разоблачит его.

Только Мария Кристина все еще мучилась сомнениями. Даже после того дня, проведенного у обрывистого берега, когда над морем нависало покрытое тучами небо, а пустые лодки в бухте залива, отданные на волю яростных волн, напоминали побежденную и разграбленную флотилию. Стакан упал и разбился, и другие услышали только звон стакана, выскользнувшего из пальцев Жасинты и разлетевшегося на куски. Даже Мария Кристина, наверное, не заметила того, что предшествовало этому мгновению. А когда остальные обратили на них внимание ("Боже мой, осколки так опасны", - причитала Сара), все уже было кончено. Васко снова сидел на площадке, очнувшись от наваждения, которое едва не погубило его, но и вернувшись к действительности, он оставался далеким от того, что происходило вокруг. Однако благоразумие подсказывало ему, что надо примкнуть к какому-нибудь кружку, иначе Мария Кристина не замедлит поинтересоваться, почему у него такой отсутствующий вид. Две пары, продолжавшие свою глупую болтовню, помогут ему очнуться. Он сел поближе к ним, поставил стакан на низенький столик, избегая увлажнившихся глаз Жасинты. Мужчина, восхищавшийся раньше спортивным автомобилем, который взбирался по откосу холма, сказал, очевидно имея в виду длинную машину, недавно появившуюся на стоянке:

- Теперь такие машины ценятся меньше.

- Неужели? - разочарованно протянул собеседник.

- Да, гораздо меньше, а жаль. - Последовала унылая пауза, пока вновь не вспыхнула искорка оживления: - Я тебе не говорил, что в следующий раз куплю "феррари" или "ковентри"? Скорость триста километров в час. Не так плохо. Только цену лучше не называть.

Васко заставлял себя слушать. Он нуждался в этом алиби. Площадка и ее обитатели были, как и разбитый стакан, реальностью. Вполне очевидной и безобидной.

Но тут Жасинта как бы в рассеянности потянулась к стакану Васко и допила его с подчеркнутым наслаждением.

Кто это заметил? Он и Мария Кристина. Почти всегда одно и то же привлекало их внимание. Стоило ему перевести взгляд, и глаза Марии Кристины тотчас следовали в ту же сторону. Иногда она заранее угадывала, куда он посмотрит, и опережала его. Поэтому, когда уже дома Мария Кристина сказала ему с упреком: "Вы могли бы вести себя поскромнее", Васко так и не понял, имела ли она в виду сцену на катере, на площадке или вообще ничего определенного не подразумевала. Возможно, удочка была заброшена наугад, вдруг он схватит наживку.

Голуби преодолели страх перед ущельем проспекта, они снова были на противоположной стороне. Васко перестал следить за их дерзким полетом и увидал их снова, когда начал опускать жалюзи. Медленно, осторожно. Чтобы Барбара ни о чем не догадалась.

Так же, как ни о чем не догадывались тюремщики в Ангре. И даже заключенные из соседних корпусов.

Иногда напряженное ожидание чего-то словно разливалось в воздухе, слышался далекий звук, он дрожал, затихал, усиливался, становился отчетливым, предчувствия теснили грудь, пугали запахи, неплотно прикрытая дверь, которая почему-то начинала скрипеть, настороженные взгляды товарищей, которые словно боялись выдать опасную тайну, и вдруг мы замечали, что на склоне горы Бразил земля стала красной, возможно, мы просто не обращали раньше на это внимания и принимали теперь отблеск солнечных лучей за пожар в селении - словом, нами овладевала вдруг тревога, и мы сами не понимали почему.

Итак, за протянутым от стены до стены занавесом мы оборудовали сцену. Поскольку не удалось раздобыть прочной веревки, мы связали брючные ремни шнурками от ботинок и оказавшимися под рукой обрывками шпагата: получился канат, достаточно прочный, чтобы выдержать тяжесть одеял и простынь, отгораживающих сцену от остального помещения. Это была первая из многочисленных трудностей, которые мы преодолели в те волнующие дни, призвав на помощь все свое воображение, изобретательность, смекалку; смонтировать сцену, повесить занавес, поставить декорации, а потом все это разобрать надо было между восемью и десятью часами - и так, чтобы охранники не заметили суматохи и отсутствия на койках одеял и простыней. Когда раздвинули занавес, тусклый свет с потолка словно сковал его ужасом, по камере побежали зловещие тени, всех охватило тревожное предчувствие, которое одинаково могло разрешиться трагедией и радостным облегчением. Лица заключенных стали серьезными. Приоткрыв створку окна, Шико Моура осторожно наблюдал за тем, что происходит во дворе, в камеру проникла вечерняя прохлада, а почему вдруг заскрипели ступеньки?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать