Жанр: Проза » Фернандо Намора » Живущие в подполье (страница 8)


- Мы живем среди мертвецов, Васко. Мертвецов, которых завели и которые притворяются живыми, пока завод не кончится. Но они пустые, иссохшие, гниющие изнутри. Живого в них ничего не осталось. Наверное, поэтому многие ищут утешения в любви.

Да, очевидно, существовала другая Жасинта. А может быть, она нарочно хотела казаться другой, и странности ее были новой уловкой, чтобы поразить партнеров по игре неожиданной победой. Сомнения росли в нем день ото дня, и потому он часто грубил Жасинте.

- Я думал, для людей вроде тебя не существует проблем, кроме одной: повеселее провести время.

Печальная задумчивость тотчас исчезла с лица Жасинты, ноздри и уголки ее губ затрепетали.

- У людей вроде меня? А кто ты такой, чтобы меня судить? Скульптор, это я знаю. И для тебя и твоей компании этого достаточно, чтобы ваш образ жизни, ваши поступки считались лучше наших? По крайней мере никто из нас, бездельников и ничтожеств, как вы нас называете, не стремится казаться тем, чем на самом деле не является.

Васко отчужденно молчал. Он хотел дать почувствовать Жасинте, что раздражен и не считает нужным оправдываться перед ней. Но его угрюмое молчание не было притворным. Жасинта нащупала уязвимое место, и стрела попала в цель. Кроме того, он понимал, что глупейшим образом упускает возможность увидеть подлинную Жасинту в момент, когда задето ее самолюбие. То, что она скажет потом, будет, вероятно, уже не так откровенно.

Сумерки медленно наползали на пылающий горизонт, от бассейна, словно туча мошкары, подымался туман, и кое-кто из гостей Малафайи, раздвинув густые ветви акаций, взобрался на крышу мастерской. Оттуда над колючими зарослями куманики и молодым сосняком виднелись окутанные тенью горы, отвесно обрывающиеся у объятого пламенем моря. Этот сюрприз Сара показывала тем, кто впервые появлялся у них на даче. И эффект получался тем более поразительным, что, страдая от головной боли, она обычно избегала яркого света и большую часть дня проводила в полумраке комнаты, лежа на кушетке и ожидая, как летучая мышь, наступления темноты. Зато, когда она появлялась перед обществом, задумчивая и молчаливая, еще во власти своего одиночества, все внимание сразу же обращалось к ней, а любое ее предложение расценивалось как приказ. Поговаривали, что, несмотря на свою кажущуюся отрешенность и постоянное недомогание, Сара мудро распоряжалась славой мужа, который неуклюже отталкивал от себя глашатаев успеха и злобно косился на глупцов, не понимающих его картин и, может быть, поэтому отдающих за них большие деньги. На это и намекнула Жасинта, пока остальные громко выражали на крыше свои восторги:

- Наверно, Сара приглядела покупателя. Ты не знаешь, Малафайя закончил новую картину?

Васко был одним из тех, кто порой окружал кушетку Сары, кто гладил кошек Сары (жеманных тигров, принимающих ласки с царственным равнодушием) в томительные часы, когда щемило сердце при мысли об одиночестве хозяйки дома и ее загадочных недугах; поэтому насмешка показалась ему неуместной:

- Ты куда интересней рассуждаешь о предметах, в которых знаешь толк: о сексе и, по-моему, об одиночестве.

Им махали с крыши.

- Великолепно! Теперь я могу сказать, что видела рай. Поднимайтесь сюда! - кричала рыжеволосая дама, которая тенью ходила за Жасинтой.

- Идем, идем, - нехотя отозвалась та и повернулась к Васко: - Ты, вероятно, думаешь, что я переживаю, когда ты бываешь со мною груб. Ошибаешься. - Жасинта посмотрела на него лукаво и не без злорадства, погладила его руку. - Груби, сколько тебе угодно.

Васко оттолкнул ее. Мария Кристина, должно быть, следила за ними сквозь листву деревьев. Следовало бы подойти к ней, хоть он и боялся ее коварных вопросов, едва они оставались наедине. Однако ему не хотелось упускать случай и, если еще не поздно, исправив свою оплошность, заставить открыться "другую" Жасинту. Сделав вид, будто внимание его поглощено белыми парусниками, плавно скользящими мимо них, он проговорил, не глядя на нее:

- По-моему, ты не закончила свой комментарий к туристическому альбому Арминдо Серры. Только раздразнила мое любопытство.

- Да, не закончила, но у меня пропала всякая охота продолжать. Я думала, ты по-другому отнесешься к моим словам.

- Я отнесусь к ним так, как ты пожелаешь.

Она снова взглянула на него, вопросительно и недоверчиво.

- Может, ты бы меня и понял. Но подходящий момент упущен.

Около них вдруг очутилась рыжеволосая. Откуда только она взялась? Ее осиное жужжание застало их врасплох:

- Что это за флирт? До остальных вам, значит, и дела нет?

Впрочем, когда Сара стала собирать любителей бриджа - "Только одну партию, дезертиры", - пока гости не устремились обратно в город, Жасинте снова удалось остаться с Васко наедине:

- Мы могли бы пойти в сосновый бор, дорогой. Картежники не заметят нашего отсутствия.

Должно быть, ее ирония относилась прежде всего к Марии Кристине, которая выбирала в это время колоду карт с почти профессиональной придирчивостью. И неожиданно робко улыбнувшись, Жасинта добавила:

- Возможно, опять подвернется удобный случай... - Она помолчала секунду, затаив дыхание, и медленно, глубоко вздохнула: - Ты хочешь, чтобы я тебе объяснила, почему на меня так подействовало фиглярство Арминдо Серры?

И с силой ступая по земле, так что сухие ветки хрустели под ногами, она рассказала то, чего Васко не ожидал от нее услышать. Слушая ее, он ощущал, как слова Жасинты постепенно сливаются с его воспоминаниями, с бременем печали, гнетущей землю где-то на горизонте, с черными воронами, готовыми обрушиться на оголенные каштаны, как на растерзанные внутренности, но взмывающими к лишенным растительности плоскогорьям; и все же оставался рубеж, преграждающий путь в его подполье.

Теперь, в комнате Барбары, яростно дымя сигаретой, он напрягал память, пытаясь отчетливее восстановить смятение на лице Жасинты, глубже проникнуть в смысл ее искренних или лживых слов. Она рассказала, как однажды отправилась в деревню, где еще сохранился дом ее предков. Она не была там с детских лет, и образы прошлого отступили перед

суровой реальностью настоящего. Что же осталось от огромного дома и от тех, кто обитал там когда-то? В ответ он услышал:

- Дыхание мертвых, Васко.

Ледяное дыхание предметов и людей, которых она знала или не успела узнать, время, оставившее свои отметины на известке стен, пространство, наполненное затхлостью и тишиной, немые отголоски постепенно исчезающих жизней. Домашняя утварь и обстановка сохранились нетронутыми, но это были призраки. Стоило их коснуться, они тотчас обращались в прах. На потолке засохшие пятна плесени, штукатурка осыпалась, обнажив местами ветхий каркас. Охваченная ужасом, Жасинта бросилась в сад, туда, где под дождем и солнцем опадала листва, чтобы возродиться вновь, где жизнь еще текла по артериям ушедших корнями в землю растений. Но и в саду, где прежде слышался смех, голоса, суетились люди, тоже обитали одни призраки. Плющ, потерявший листья, напоминал скелет. Под камнями, если бы их удалось сдвинуть с места, оказались бы, наверно, личинки жуков и скорпионы. В трещинах стен росли неизвестно откуда взявшиеся травы и кусты, хищные и прожорливые, росли, казалось, на глазах, взбирались по стенам, разрушая их, разъедая проказой, навеки мумифицируя прошлое в этом ужасном склепе. Наконец ей показалось, что ненасытная трава прорастает в ней самой, пробиваясь сквозь руки, лицо, мозг, что неукротимая селва заживо ее погребает.

- И сейчас она порой не дает мне дышать. Теперь ты понимаешь, дорогой, почему я не прихожу в восторг, когда мне говорят о... Не знаю даже, как это назвать. Мне нужен здоровый корень, чтобы за него ухватиться. Я хочу жить живыми заботами. Я боюсь мертвецов, боюсь травы.

Когда Жасинта оставалась одна в своем доме в Эсториле, приютившемся на прибрежных скалах, она зажигала во всех комнатах свет и принималась названивать по телефону, просто так, чтобы слышать голоса, живые голоса, чтобы чувствовать кого-то рядом с собой.

Вспоминая об этом признании, Васко не мог не вспомнить о том, что произошло в воскресенье, когда он познакомился с Жасинтой: он взглянул в сторону дома Малафайи и увидел приникшее к стеклу лицо. Нет, даже не лицо: солнечные блики едва позволяли разглядеть половину лица, испуганного и любопытного, которое тут же отпрянуло, но горящий взгляд надолго запечатлелся в сознании Васко. Это была дочь Жасинты.

- Что с твоей девочкой? - спросил он, может быть, и не в тот день, а в один из дней, когда эти пылающие и затравленные глаза неотступно стояли перед ним, не давая думать ни о чем другом.

- Это травмированный ребенок. Не говори мне о ней. Я от нее поседею.

IV

...Другие воспоминания.

Например, те, что главным образом связаны с Алберто. С человеком, который с недавних пор стал вызывать в нем беспокойство, а порой даже ненависть. А ведь Алберто - мальчишка. Мальчишка с вечно потными руками. Он приходил в студию после занятий, никогда не пробуждавших в нем интереса, и, боясь помешать, застенчиво говорил:

- Можно мне остаться?

Словно просил об особой милости.

- Конечно, можно.

- Спасибо.

Алберто еле слышно благодарил. Казалось, он не верит разрешению или раскаивается, что вынудил Васко к согласию. Он не решался подать руку, и от смущения ладони его с резко прочерченными линиями покрывались крупными каплями пота. Если он все же отваживался протянуть руку, то всегда говорил при этом извиняющимся тоном:

- У меня ладони влажные.

- Не беда.

Но однажды Васко заметил:

- Тебе надо лечиться. Это от нервов.

Юноша смутился. Лицо его вспыхнуло, губы задрожали, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Не от обиды. А от стыда.

Алберто приходил в мастерскую не наблюдать за работой Васко (он всегда старался не мешать, не задавал вопросов, даже если что-то и вызывало в нем любопытство, и лишь смотрел, как работает Васко, хотя тот и пытался вызвать его на откровенность: "Ну как? Ты же знаешь, что можешь говорить правду"); он приходил, чтобы просто побыть там; приходил, потому что Васко привлекал его и значил для него все больше. Нередко Алберто поджидал Васко у дверей ателье. А когда наступали холода, за окнами выл ветер, град барабанил по крыше и калорифер не мог согреть огромное помещение, напоминающее ледяной погреб, он с возрастающим беспокойством следил за тем, как Васко поглаживает левое плечо, затем обводил утомленным взглядом ненужный хлам - гипс, бумагу, краски, холсты, - пока не обнаруживал алентежанский плащ. Алберто всегда знал, где искать плащ и когда нужно набросить его на плечи скульптора. Потом, покраснев, он отводил глаза, чтобы не видеть ласковой улыбки Васко, а в ушах у него звучала фраза, произнесенная Васко, когда он впервые набросил на него плащ: "Наверное, эти боли начались у меня после тюрьмы. Там я провел целую ночь на мокром тюфяке". Если в мастерской бывали посетители, и особенно эта странная пара (он - тощий, с пегими седеющими волосами, с вечной презрительной гримасой - сыпал ядовитыми остротами, считая все искусства пораженными гангреной театральности, а жизнь - генеральной репетицией бездарной пьесы; она дымила как труба, куря сигарету за сигаретой, словно желая поскорее опустошить пачку, и всякий раз, как открывала рот, произносила медовым голосом очередную глупость: "Ты потрясающая личность, Васко! Только почему твои женщины похожи на жираф?! Посмотри, разве у меня такая шея, как ты вылепил из глины"), - итак, если в мастерской бывали посетители, бывали чужие, Алберто отправлялся в молочную по соседству, рассеянно листал там учебник и возвращался, как только, по его расчетам, он вновь мог без помех наслаждаться молчаливым обществом Васко. Они и молча понимали друг друга.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать