Жанр: Фэнтези » Дэйв Волвертон » Рожденная чародейкой (страница 72)


— Она извергла почти все, что съела, — продолжал Биннесман. — И думаю, что этим она спасла себе жизнь.

Габорн покачал головой. Что делать теперь, он не знал и даже думать об этом боялся. Он сказал чародею:

— И, возможно, из-за этого с жизнью придется проститься нам всем.

ГЛАВА 48

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ


Я не знаю, чего больше бояться — змеиного яда, касания призрака или гнева моей жены.

Король Да'верри Моргепн


Боринсон при свете звезд рассматривал руку Мирримы. Костяшки и три средних пальца были ледяными и белыми, как иней, покрывший землю на дороге.

Рука его жены была такой холодной, что даже обжигала. Миррима, стуча зубами, тряслась от холода. Это были какие-то чары призрака тота.

— Проклятье, — в сердцах сказал Боринсон.

Пальцы она, считай, потеряла. А то и всю руку.

Сердце у него все еще неистово колотилось. В ушах звучал не умолкая предсмертный вопль призрака. Мысли в голове неслись вскачь. Его жена уничтожила призрака. Невозможное дело. Такое мог сотворить только могущественный маг. В результате она, кажется, останется без руки.

«И все это из-за меня, — понял он. — Она сражалась с чудовищем, защищая меня, как и тогда с опустошителями у Манганской скалы».

Мысли его путались. Он подышал на ее руку, надеясь отогреть. Потом стащил с себя плащ.

— Давай-ка перевяжем, и держи ее в тепле.

Он осторожно обмотал плащом ледяные пальцы.

— В ней совсем не осталось тепла, — сказала Миррима. — И холод поднимается выше.

Морозный воздух обжигал им лица, как будто наступила настоящая зима. Борода Боринсона от дыхания покрылась инеем. Под ногами похрустывал лед.

Развести костер — подумал он было. Но кремень и растопка остались в седельном вьюке, а обе лошади ускакали. Он посмотрел на дорогу им вслед. Будут, небось, нестись до рассвета, чуя за собой призрака.

— Идти можешь? — спросил Боринсон. — До Фенравена должно быть уже недалеко.

— Могу, — сказала Миррима, стуча зубами. — А ты угонишься за мной?

Она теперь была Властительницей Рун, даров силы и метаболизма имела гораздо больше, чем он, да еще и жизнестойкость в придачу. И ходить могла куда быстрее него.

— Не угонюсь, — сказал он. — Но в Фенравене наверняка есть лекарь, на худой конец, бабка-повитуха. Чем быстрей дойдешь, тем лучше.

Миррима, пошатываясь, поднялась на ноги. Несмотря на все дары, сделать это оказалось нелегко. Но она все же зашагала вперед, опираясь на свой лук, как на посох. Точно так же, вспомнил Боринсон, уходил с поля битвы Хосвелл всего несколько часов назад. И он не выжил.

Боринсон торопливо зашагал рядом с ней.

Миррима упорно смотрела на дорогу перед собой.

— Надо найти лошадей, — сказала она, стуча зубами. — У меня там в поклаже есть немного целебного бальзама от Биннесмана.

Когда вышли из замороженного круга, Боринсону сразу стало легче. В лицо дохнул теплый воздух, придал сил и надежды. Только сейчас он понял, что на месте гибели призрака чувствовал себя так… словно нечто вытягивало из него жизненную силу. И подумал с надеждой, что Мирриме, может быть, тоже полегчало.

В небе, едва различимые сквозь завесу облаков, горели звезды. Путники поднялись на вершину холма, и Боринсон вперил нетерпеливый взгляд в дорогу впереди. Над ней колыхались местами клочья редкого ночного тумана. По сторонам вздымали к небесам свои голые сучья черные деревья.

Ни одного огонька и ни следа их лошадей.

В самый раз появиться еще одному призраку.

«Был же всадник впереди нас, — вспомнил Боринсон. — Скорее всего, муйатинский убийца».

Даров у Боринсона оставалось немного. Боевой молот его пропал вместе со сбежавшей лошадью. Из оружия у него остался только нож, привязанный ремешком к ноге.

Миррима, бросив взгляд вперед, застонала от отчаяния.

— Фенравен большой город? — спросила она, остановившись перевести дух.

— Маленький, — ответил Боринсон. Сам он там не бывал, но много об этом городке слышал.

— Может, поэтому… огней не видать, — с надеждой сказала Миррима. — А он совсем близко.

Боринсон знал, что Фенравен стоит на небольшом островке сразу за болотами. Текучая вода вокруг него отгоняла призраков, но чтобы уж совсем ничего не бояться, жители Фенравена над каждой дверью держали фонари.

И если бы городок действительно был близко, они уже видели бы эти фонари. Ничего впереди не было.

— Верно, — сказал он, чтобы немного ее утешить. — Скоро доберемся.

Миррима кивнула и двинулась дальше.

Они шли уже около получаса, и пока он от нее не отставал. Правда, ему пришлось снять тяжелые доспехи и бросить их на дороге вместе со шлемом.

Миррима теперь ловила воздух мелкими, частыми глотками. Больную руку с намотанным на нее плащом она держала чашечкой у груди. И Боринсон видел, что она страдает все сильней.

Вошли в туманный лес, Боринсон начал прислушиваться, не здесь ли их лошади. Но во тьме слышались только чмокающие звуки капающей с ветвей воды. Задул несильный ветер, взметая листву под ногами. Боринсон вспомнил элементаль, которая напала нынче днем на лагерь Габорна, и тот странный ветер, что промчался мимо них здесь, на болотах.

«Может, Темный Победитель хотел отомстить Мирриме? — подумал он. — Ведь она причинила ему великое зло, как бы там ни было. Очень жаль только, что не убила*.

Через полчаса Миррима замедлила шаг и стала часто останавливаться, чтобы передохнуть. Теперь уж он никак не мог от нее отстать.

Но Боринсон и сам уже запыхался. По его подсчетам, они прошли около трех миль. Он чувствовал какое-то онемение во всем теле. И не сводил глаз с

Мирримы, боясь, что она вот-вот упадет.

Они взобрались еще на один холм, посмотрели вниз. Звезды исчезли, небеса были темны.

Здесь холмы уже становились выше. В низинах лежал густой туман. Над горизонтом, очертив его светлой полоской, начал наконец подниматься двурогий месяц. Вдали Боринсон разглядел даже зубчатые белые гряды гор Алькайр. Но ни следа их лошадей, и ни следа города.

Он посмотрел на Мирриму, и от того, что увидел, его пробрал озноб. Лицо девушки стало смертельно бледным, дышала она часто и тяжело. С каждым вздохом изо рта ее вырывался пар, повисая в воздухе облачком.

Но у него изо рта пар не вырывался, ибо ночь была совсем не такой холодной.

«Да защитят ее Светлые Силы!» — воззвал он про себя.

— Ты в порядке? — спросил вслух. Она слабо покачала головой.

— Давай-ка глянем на твою руку, — предложил Боринсон.

Миррима вновь покачала головой и попятилась, но он ее удержал. Правая рука ее не двигалась. Как будто закоченела до локтя. Он осторожно начал разворачивать плащ и обнаружил, что складки его примерзли к коже.

Освободив руку, он увидел, что белыми стали уже не только пальцы. Лед поднялся по руке вверх и приближался к плечу.

Словно сама смерть распространялась по ее плоти.

Он в ужасе взглянул на Мирриму.

Девушка кивнула, как будто давно уже чувствовала то, что сейчас увидела глазами.

— Оно меня убивает, — сказала она.

Боринсон растерянно огляделся по сторонам. Чем ей помочь? Он не был чародеем и даже оружия при себе не имел.

— Слушай… а если ее отрезать…

Мысль эта пугала его самого. Ему в жизни не приходилось делать ампутацию. У них не было перевязок и никаких средств, чтобы унять боль. А руку, судя по всему, пришлось бы отнимать по плечо. Как же потом остановить кровь?

Миррима покачала головой.

— Нет… думаю, не стоит этого делать.

— Погоди, — сказал он, дай-ка мне свою руку.

На нем был стеганый жилет, который он надел под доспехи и в котором уже изрядно вспотел. Он расшнуровал его, задрал тунику и прижал руку Мирримы к своему горячему телу. Прикосновение льда обожгло его плоть, и на мгновение у него мелькнула мысль, что чары призрака могут перейти и на него.

Но это его уже не волновало.

Утром он спрашивал у Габорна, что от него еще требуется отдать. Ибо он потерял уже мужественность и свою воинскую честь. Но сейчас он понял, что может потерять нечто большее, нечто столь драгоценное, что доселе он даже не представлял себе его истинной ценности — свою жену.

Миррима тяжело прильнула к нему, испуганно и часто дыша.

«Все совсем не так, как я задумывал когда-то», — подумал он. Покидая четыре дня назад замок Сильварреста, он полагал, что расстается с Мирримой навсегда.

Он собирался в Инкарру. И думал, что никогда не вернется оттуда.

Он пытался как-то защититься от этого сознания. И не хотел соединиться со своей женой, считая, что защищает и ее тоже. Теперь он все понял. Миррима была права.

Он пытался изгнать из своего сердца всякое чувство к ней. Но он любил ее с того самого мгновения, когда увидел впервые.

И ведь он знал это, знал изначально. Когда Габорн учился в Доме Разумения, Боринсон всегда был рядом с ним. Сам он не учился, нет, он охранял Габорна. Но кое-что слышал тем не менее и запоминал.

Обнимая Мирриму, он пытался сейчас припомнить уроки, которые проходил Габорн когда-то в Палате Сердец. Память открывалась медленно, и это удивляло Боринсона. Может быть, вспоминать было так трудно оттого, что он утратил дары ума, когда Радж Ахтен разрушил Голубую Башню. А может, оттого, что он никогда не прислушивался внимательно к словам мастера очага Джорлиса. Разве можно всерьез воспринимать мужчину, который всю жизнь рассуждает о чувствах?

Мастер же очага Джорлис из Палаты Сердец говорил, что каждый человек имеет два разума, «поверхностный» и «глубинный».

Он говорил, что поверхностный разум отличается холодностью, логикой и рационализмом. Любовь этому разуму неподвластна. Он занимается числами и подсчетами.

Но это только часть общего разума человека. Есть и другая часть, та, которая умеет мечтать и пытается постигать мир. Глубинный разум. Это он созидает и совершает открытия. Это он помогает человеку сделать правильный выбор и предупреждает об опасности внезапным ощущением неуверенности или, страха.

Боринсон относился к этому учению скептически. Джорлис, пухлый толстячок с румяными щеками, казался ему даже не вполне мужчиной.

А Джорлис говорил, что глубинный разум может неделями и месяцами совершенно независимо обдумывать какой-то вопрос, чтобы найти потом решение, для поверхностного разума недоступное. И потому, утверждал он, глубинный разум гораздо мудрее поверхностного.

По словам Джорлиса, любовь с первого взгляда была сигналом, который глубинный разум подавал мужчине — «перед тобой твоя мечта, идеальная для тебя подруга».

Глубинный же разум и создавал эту мечту, этот идеальный образ. «У женщины, которая создана для тебя, — говорил он мужчине, — глаза твоей матери и доброе сердце твоей тетки. Она любит детей, как любит их твоя соседка, и умеет посмеяться над собой, как это делает твой отец». Привлекательные черты разных людей глубинный разум сплетал в неопределенный еще, но узнаваемый образ.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать