Жанр: Остросюжетные Любовные Романы » Ольга Володарская » Стерва на десерт (страница 23)


Но рука тоже повела себя не совсем привычно, вместо того чтобы обхватить своими цепкими пальцами мою щиколотку, она безжизненно опустилась на асфальт.

Я прерывисто выдохнула, но это и все, что я предприняла, чтобы спастись — только лишь избавила себя от смерти от нехватки воздуха. А в остальном, была так же открыта и беззащитна. Режь меня, господин маньяк, на здоровье.

И вот тут произошло самое страшное. Из-под лавки выпросталась нога. Тоже белая, тоже костлявая, при этом еще и голая.

Как я заголосила, увидев эту ногу! Сирена скорой помощи отдыхает! Весь ужас в ор вложила, все силы! Голошу стою, легкие надрываю, представляя при этом, чей же труп сейчас под лавкой обнаружу. Кого из моих соседок умертвил вездесущий убивец?

Вдруг слышу, к моему ору кто-то присоединился. Только второй голос послабее и погрубее будет. Я замолкла. Прислушалась.

— Че-е-его-о-о-о? — сипло кричал кто-то неизвестный. — Чего о-о-о-решь?

Прошипев последний слог в слове «орешь», крикун замолк.

— Ты кто? — теперь уже шепотом спросила я.

— Дед пых-х-х-то! — нечленораздельно просипел голос.

Тут из-под лавки показалась еще одна нога, эта была уже в дырявом носке и с огромным синяком на щиколотке. Вслед за столь примечательной частью тела высунулась не менее примечательная, лопоухая и лохматая, голова.

— Колян?

— Кто ж ещ-щ-ще? — законно удивился он.

— Ну не скажи, — буркнула я, ругая себя, на чем свет стоит. Вот ведь какой истеричкой стала! В вечном подлавочном квартиранте узрела сначала маньяка, а потом его жертву. И с чего бы это? Ах, да — сначала рука, потом нога, и та и другая не обремененная ни покровом. — Ты, Колян, чего голый?

— Я не. Ик. Не голый. — Он выполз из-под своего укрытия, обнаружив на себе завернутые до колен тренировочные штаны с оторванными лампасами, линялую футболку и один носок.

— И тебе не холодно? На дворе-то конец октября.

— Ок-ок-тября? — удивился Колян. — Вот время летит! — Произнести это членораздельно, ему, видно, было очень нелегко, по этому закончив фразу, он устало вздохнул и без сил повалился на асфальт.

— Горе ты наше! — вздохнула я.

Потом взвалила «горе» на плечо и поволокла в подъезд.

Вторник

Упс ай дидед эген

На следующий день проснулась я в 7-00, то есть с 30-ти минутным опозданием. Не спеша умылась, поковырялась в яичнице, нашла разбросанные по квартире вещи, облачилась в них, посидела перед телевизором и только после этого посмотрела на часы — 7-58. Нормально. Если выйду сейчас, то на работу прибуду как раз в 8-25, то есть вместе со всеми.

А то сколько же можно быть вечно дежурной по кухне. Да и выполнять обязанности привратника надоело! Всегда я их встречаю, чаем пою, новости, услышанные в 8-ми часовых радио-новостях, рассказываю. Хватит с меня! Буду теперь приходить, как все нормальные люди. И не пялиться на стенные пятна от нечего делать. И не смотреть в окно в ожидании остальных. И не слушать новости! Все, начинаю новую жизнь.

Я решительно вышла из дома, приготовилась сделать привычный рывок к трамвайной остановке, как сказала себе «Т-пру!». Нечего бегать, бегали мы в прошлой жизни, а теперь будем ходить степенно, торопиться-то нам некуда.

И я поплыла. Походка от бедра, взгляд мечтательный, а не как обычно — бешенный. Вышагиваю, красотами любуюсь, хотя, по сути, любоваться было нечем: грязноватые дворы, пожухшая трава, полуголые деревья — короче, серость граничащая с унынием.

К остановке я приплыла, когда грохот уходящего трамвая почти стих. Ну вот. Опоздала! Первый раз в жизни опоздала. Ура! Но на смену чувству гордости тут же пришла досада, я поняла, что теперь мне придется идти пешком, потому что следующий трамвай будет только через полчаса, а «наши люди в булочную на такси не ездят».

И что же теперь делать?

Я присмотрелась к стоящим на остановке людям, надеясь узреть собрата по несчастью, который, опоздав на трамвай, как и я, смог бы составить мне компанию в пешей прогулке до института. Как закон подлости, ни одного знакомого лица, вернее знакомых полно, (за столько лет почти все физиономии примелькались) но не единого работника нашего «Нихлора» не обнаружилось — видно, все уже были в пути. Зато я наткнулась взглядом на паренька, который мне кого-то смутно напомнил. Стоял он недалече, привалившись к дверке автомобиля, и нагло на меня пялился.

Я надменно фыркнула и отвернулась. Потом исподтишка начала на него поглядывать — уж очень знакомой мне показалась его носатая физиономия. После нескольких минут изучения, я, наконец, вспомнила…

— Андрейка! — радостно воскликнула я, причем обрадовала меня не столько наша встреча, сколько тот факт, что я все же смогла вспомнить, что это за фрукт.

— Андрей Никифорович, — поправил меня паренек, нацепив на свою детскую мордашку маску спесивого самодовольства.

Пряча улыбку, я кивнула. Андрей Никифорович, так Андрей Никифорович, как прикажите, но для меня вы, уважаемый, навсегда останетесь Андрейкой.

Знала я его давно, еще с институтских времен. Мы учились в одной группе, и я с ним даже какое-то время встречалась. Не помню, чтобы он мне сильно нравился, просто мне с ним было весело. Пареньком он был добрым, компанейским, пел хорошо, любил на мотоцикле погонять, с внешность, правда, не повезло: ушастый, носастый, тощий, узколицый и густобровый. Но так как ничего серьезного между нами не было, (то есть детей от него рожать я не собиралась) меня его некрасивость не сильно расстраивала.

Повстречались мы месяца три, а расстались по банальной причине — не сошлись во мнении по жизненно важному вопросу. Он считал, что его изгнание из института и последующее увольнение с работы — не повод для расстройства, я же думала наоборот. Перед самым расставание, то есть когда все прощальные слова были произнесены, я посоветовала ему взяться за ум и пересмотреть свои взгляды на жизнь, иначе, сказала я, ты вряд ли добьешься в ней успеха и будешь до пенсии мести общественные дворы. Сказала и забыла.

А он помнил.

С тех пор Андрейка вырисовывался на моем горизонте с удивительным постоянством. Всякий раз, как в его жизни происходило что-то значимое, он как бы случайно оказывался поблизости от моего дома.

Я напрягла извилины, пытаясь припомнить, когда же я встречала его последний раз. Пожалуй, полгода назад. Тогда он подкатил к этой же остановке на старенькой, но еще приличной «девятке», вскользь упомянул, что это его последнее приобретение, довез меня до работы, похвалился (опять же, как бы между прочим) своей, после чего

пропал до следующего свершения. Как я понимаю, сразу после того, как под его колесами оседала пыль, я должна была, по его сценарию, начать рвать на себе волосы и покусывать локти, и все из-за того, что когда-то ошиблась на его счет и прохлопала столь завидного жениха. Должна сознаться, что ни угрызений совести, ни тем более сожаления после его визитов я не испытывала. Скажу больше, всякий раз я с трудом его узнавала, а стоило ему скрыться из виду, тут же забывала, как о его успехах, так и о нем самом.

Сегодня Андрейка был самодовольнее обычного. Да и было из-за чего щеки надувать: вместо подержанной «девятки» на сей раз подпирала его бок новехонькая «десятка», цвет «мурена», тонированный круг и прочие прибамбасы. Как пить дать, не его.

— У кого тачку позаимствовал, Андрей Никифорович?

— Моя, — с вызовом выкрикнул он и выпятил губу. Я испугалась, как бы не расплакался, и согласилась:

— Ну ладно, верю. А здесь-то чего забыл?

— Девушку свою жду, — все еще обижено буркнул он.

Я опять сделала вид, что поверила.

— Красивая девушка-то?

— Красивая, — гордо доложил он и проследил за моим лицом — сгораю ли я от ревности или нет.

Но вид у меня, наверное, был не сильно расстроенный, потому что после напряженной паузы, он решил меня добить:

— Она фотомодель.

Я прыснула и, пожелав ему счастья, двинулась по тротуару в сторону института.

Не пройдя и десяти шагов, вынуждена была остановиться. Андрейка, бешено сигналя, гнался за мной на своей «мурене». Догнав, вывалился из двери и заорал:

— Давай подвезу.

— А как же модель?

— Она не придет. Звонила. — И он сунул мне под нос огромный, устаревший лет 5 назад телефон «Нокиа». — По мобильнику. Вот. — Он еще раз показал мне трубку, на случай, если я не рассмотрела ее в первый раз.

Врунов я не люблю, а бездарных врунов не люблю еще больше. Но этот лгунишка был настолько бесхитростен, что мне его стало даже жаль.

— Ну, хорошо, едем!

Добрались мы без приключений. Все дорогу я вынуждена была слушать сказки о его заводах, газетах и пароходах. Благо, доехали быстро — минут за 5. И вышло, что сама судьба не дает мне опаздывать. Можно было, конечно, еще посидеть в уютном салоне, послушать музыку в хорошем качестве, но я вылетела из машины, как пробка, уж лучше я опять явлюсь на работу первой, чем позволю хотя бы еще одной макаронине повиснуть на моем ухе.

Распахнув дверь института, первое, на что я обратила внимание, так это на тишину, второе — на электронные часы, висящие над портретом академика, часы показывали 8-20, и время это объясняло, почему в институте царит безмолвие — опять я оказалась сомой ранней пташкой. Что ж поделаешь — такая карма!

Я нажала кнопку на щитке проходной, услышала привычное вжиканье — это пропуск вылетел из ячейки и прокатился по желобку к окошку вахтера. Вслед за этим звуком последовал еще один, до боли знакомый: за стеклянными дверями прогрохотал трамвай и со скрежетом остановился. Значит, не так уж рано я и пришла. Прогресс!

Я подошла к окошку вахтера, вытянула руку, как делала каждое утро, ожидая, когда мне отдадут мой пропуск. Но пропуск почему-то в моей ладони не появился.

Тут я услышала звук открываемой входной двери, потом голоса, шаги, смех и прочий шум надвигающейся на меня толпы.

Я засунула руку поглубже и сделала пальцами хватательное движение, типа, не томи, гони документ.

Сзади на меня уже напирали исстрадавшиеся без работы нихлоровцы.

Мое терпение лопнуло. Я вытащила руку из окна и засунула в него голову по самые плечи.

— Вы там уснули или как?

В данном случае вопрос был неуместен, ибо полулежащую на столе женщину нельзя было принять за спящую ни при каких обстоятельствах. Была она неподвижной, застывшей, бездыханной. Лицо ее, с выпученными стеклянными глазами, находилось прямо под колпаком настольной лампы, и можно было прочитать на нем тот ужас, который она испытала перед смертью.

Ноги мои подогнулись, но я не упала, так как с одной стороны мой бок упирался в «вертушку», а к другому привалилась внушительная шеренга нихлоровцев. Сил на то, чтобы вылезти из окна, у меня хватило. Хватило и выдержки, чтобы не заорать при виде ее распоротого живота. Не доставало мне лишь трезвости мысли. По этому, как в тумане, я обернулась, мутно оглядела толпу (Ба! Знакомые все лица: Маруся, Паня, Слоник, рядом со мной Сулейман, значит, это он ввинчивает мне в бок свой локоть) и, нечленораздельно мыча, ткнула пальцем в окошко.

Тут толпа поднажала. Привлеченная моим мычанием и жестами, она ринулась вперед, надеясь побыстрее узнать, что же меня столь поразило. Непрозрачная органика, коей обнесли пятачок вахтера, не выдержала столь мощного давления и после секундного сопротивления сначала треснула, а потом и разлетелась.

И тут все увидели то, что минутой раньше пришлось наблюдать мне.

Что тут началось! Визги, крики (и не только бабьи), охи, плач. А тут еще последний кусок стекла, до этого чудом державшийся в пазах, вылетел и рухнул в лужу еще не совсем запекшейся крови.

Визг перешел в писк, плач в рыдание. Стало напряженнее, но тише. И в этой напряженной тишине мы вдруг услышали…

Тот, тот, топ.

По лестнице, скрытой от нас дверью, кто-то шел.

Толпа замерла, притихла, приготовилась увидеть.

Дверь распахнулась. На ярко освещенное пространство фойе вышел, робко улыбаясь, Лева Блохин.

Все ахнули.

За моей спиной удивленно ойкнул Сулейман.

Блохин, все еще не понявший в чем дело, продолжал улыбаться, переводя водянистый взгляд с одного знакомого лица на другое. Когда глаза его наткнулись на мою побелевшую физиономию, он видно что-то понял, потому что лыбиться перестал и шепотом спросил:

— Вы чего?

Я показала ему глазами, куда надо посмотреть. Он медленно опустил очи. Несколько секунд непонимающе таращился на мертвую женщину… И вдруг начал оседать.

Первая моя мысль была — никогда не видела, как Гадзила падает в обморок, вторая — а я чем хуже?

И согретая последней мыслью я обмякла, позволив чьим-то заботливым рукам меня подхватить.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать