Жанр: Русская Классика » Виктор Некипелов » Институт Дураков (страница 17)


Характерно, что начальство, как он говорил, хотело замять дело. Надо было только внести эти тысячи в кассу. Но у Игоря их не было. Кроме того он все не верил в случившееся, надеялся, что это ошибка, что распутают. Внес только тысячу, чем еще больше усугубил: ах, ты вносишь! значит признаешь? значит виноват.

В тюрьме Игорь "закосил". Даже еще до ареста: взял и лег в психбольницу. У него и "подпочва" была - в юности уже лежал, состоял на учете в психодиспансере. Из тюрьмы снова повезли в 15-ю больницу. Вроде признали. Уже аминазин ел горстями. Потом вдруг снова взяли в тюрьму, оттуда - в Сербского.

Игорь был воспитанный, культурный и избалованный московский пижон, этакий сибарит, с движениями плавными и округлыми, холеный, сытый. Должно быть, сказались условия если не при-, то околодворной жизни. Имел успех у женщин. Во всем его облике была этакая, видимо, от отца унаследованная артистичность. Она проявлялась в движениях, в голосе, в улыбке. Он любил и умел рассказывать. Остроумный, насмешливый, едкий,- характеристики его, касались ли они сопалатных зеков или врачей, сестер, были точны и ярки. Это он наградил лукоголового мальчика Лукьянова кличкой "Чипполино". Прилипло. Отделенческого вертухая, одной из обязанностей которого было зажигать спичку для зеков, желающих перекурить, окрестил Прометем. Он же пустил по отделению крылатый каламбур: "Наша жопа, как резина, - не боится сульфазина". В общем, это был талантливый человек, только на дурных подмостках досталось ему играть.

И "бред" у Игоря был тоже изящный, я бы сказал, аристократический. Он закосил по линии ... спортивного коневодства. Ипподромный завсегдатай, игрок, - Игорь обладал обширнейшими познаниями по части лошадей. К тому же память у него была феноменальная: он помнил когда и где, какая лошадь показала тот или иной результат. Мы только диву давались, слушая, как он чеканит:

- В 1949 году, в Ленинграде, жеребец Алладин (от Алмаза и Дианы) в забеге на 10000 метров показал столько-то минут...секунд.

- В 1902 году знаменитая Верба, дочь Верного и Балерины, в забеге для двухлеток на 2000 метров...

Цифры вылетали из него, как из арифмометра!

Игорь был энтузиастом отечественного коневодства, причем его интересовала в основном одна порода - русский рысак. Он считал (конечно, не без оснований, а оперируя точными данными), что в СССР это нужное дело сейчас в загоне, год от году ухудшается, порода вырождается, сникает. Если до революции русский рысак гремел на беговых дорожках мира, то сейчас заводы захирели, и мы вынуждены покупать за валюту беговых рысаков русской породы за рубежом!

На этом и был основан "бред" Игоря. Любовь к лошадям и толкнула, мол, его на преступление. Да, он брал деньги из кассы, но не на собственные же прихоти их тратил, а на помощь русскому рысаку через тотализатор! Болея за отечественное коневодство, он не видел другого способа ему помочь.

Все это Розовский горячо и убедительно втолковывал следователю, врачам, нянькам. Он готов был остановить любого встречного, взять за пуговицу и говорить, говорить о плачевном положении советского коневодства. По заданию лечащего врача Валентины Васильевны Лаврентьевой, долго писал какой-то труд о русском рысаке. Читал его и нам. О, это был серьезный и взволнованный трактат, я не уверен, что конный спорт в СССР располагал когда-нибудь лучшим обзором.

Розовский писал стихи. Давно. Любимым поэтом его был Ронсар. Естественно, что теперь, "завернувшись" на коневодстве, он широко использовал "конскую" тему. В каждом стихотворении хоть какая-то "конская" деталь должна была присутствовать. Облака сравнивал с гривами коней... бой часов - с конским топотом и т.д. Вот несколько образчиков его творчества. Писал он очень много. Стихи у него были лаконичные и емкие.

Глаза закрою: зелень пастбищ,

и жеребенок в синей мгле.

И на душе как будто праздник,

и звуки струнные во мне...

или:

Ну скажите, зачем мне все это

Без моих долгогривых коней?

Задыхаюсь от счастья, от света,

от бездушья хороших людей...

Стихи он читал врачу, сестрам. Каждый раз, написав новое стихотворение, он мчался мне его прочесть; наверное, я был первым слушателем и критиком его стихов.

Я посоветовал Игорю подпустить в стихи мистики, пусть слышится этакая обреченность, рок. Он учел мигом:

Белое с белым, черное с черным,

Все справедливо, кажется ровным.

Где же различье? Где безразличье?

Сердца наличье Мысли двуличье.

Где же начало? Путь и причалы?

Где же меня той волной укачало?

Все справедливо, все справедливо.

Косая грива очень красива.

Где-то рыданье. Где-то проклятье.

Дайте коня мне. В руки распятье.

И мне не надо другого понятья.

Еще одно:

Не уйти. Не уйти.

Ведь вокруг - чертов круг.

Белый вид. Белый свет,

Черный смех

Позади.

Ты уйдешь.

А они

Зубы скалят, галдя

Про меня, про коня.

Ведь вокруг

Чертов круг.

Только слышно:

- Ау!..

- Ландау! ... Ландау!

Мы хохотали с Володей Шумилиным, когда он читал это, - завывая, имитируя гугнявый прононс Якова Лазаревича: "Ландау-у! Ландау-у!

К моему делу Игорь относился с пониманием, сочувствовал возможности признания меня больным. Он и сам был в достаточной степени инакомыслящим. Свои чувства выразил однажды в шутливом стихотворении, которое и преподнес мне, улыбаясь.

Слышен отзвук ростовских расстрелов,

танков красных кровавый парад.

В желтом доме сидит Некипелов

в полосатых пижам-кандалах.

Вот таким был этот стахановский сын. Скажу еще раз, что достоин он был лучшей доли. Ну, коневодом, консультантом каким-нибудь по русскому рысаку, он мог

бы стать здесь немалым специалистом. Серьезно, доверь Игорю Розовскому организацию спортивного коневодства в нашей стране - и я не сомневаюсь, что оно возродило бы свою былую славу.

К сожалению, Валентину Васильевну эта слава мало беспокоила, Игорь был признан здоровым, и 26 февраля 1974 года нянька тронула его за плечо:

- Собирайся, голубчик.

Все. Щеки у него побелели, как у Арлекина. Этап на Матросскую Тишину.

Так был обречен на дальнейшее захирение славный род русского рысака. Я не поклонник и не знаток, но сожалею об этом искренне.

Постскриптум.

В дальнейшем, как я узнал от сестры Игоря, он еще долго боролся с советской Фемидой. Вновь лежал в психбольнице, еще дважды (!) был в институте Сербского, однако "карающий меч" настиг его: в октябре 1975 года все-таки состоялся суд, приговоривший Игоря к 10 годам лагерей усиленного режима. Осталась в Москве жена с малолетней дочкой, осиротели рысаки. Нет, я не склонен прощать, поощрять расхищение и воровство. Но все-таки не таким же драконовским сроком его карать. Ведь эти 5-6 тысяч государство все равно с Игоря взыщет. Но зачем же жизнь-то ему напополам, по хребту ломать?

А может, и на самом деле был болен Игорь - вот этой необычной и прекрасной конской манией своей? Тогда неснимаемый грех, серьезная вина ложатся на плечи Валентины Васильевны, Маргариты Феликсовны и иже с ними.

Ведь если преступление - здорового признать больным, то разве меньшее преступление - не признать больного? И отправить его на мордовский лесоповал на 10 лет?

А как вы считаете, Валентина Васильевна?

"...Задыхаюсь от счастья, от света,

от бездушья хороших людей..."

ИЗ ДНЕВНИКА. 10 ФЕВРАЛЯ 1974 ГОДА

Закончил чтение третьей книги "Былого и дум", его самых взволнованных и трагических страниц - "Рассказа о семейной драме". Сколько боли, тоски, страдания. И все же чувствую, что Герцен, при всей откровенности, чего-то не раскрывает, не договаривает до конца. Пусть Гервег пошл, ничтожен, но разве дана ему возможность оправдаться, выговориться, что-то объяснить? Не знаю почему, но рядом с чувством сострадания к Герцену и муки за Натали пронзительная жалость к Гервегу...

... Сегодня день передач, и я ждал, а ее не оказалось в обычный утренний час. День тянулся, как вечность, и по мере приближения к 17.00 часам (конец приема передач) росла тревога: раз не пришли, значит что-то случилось - с детьми, с мамой, может, и с самой Ниной. Как балует и ослабляет нас привычка к ласке! Передачу принесли почти в 17.00, и сразу пришел покой. Перечень - рукой Нины. Передали яблоки, яйца, сгущенные сливки, колбасу, сыр и т.д. Два пакетика драже "Горошек" - от Жени? Немного шоколадного ассорти - из чьей коробки? Знать бы, как собираются эти дорогие сюрпризы... Сеточка-авоська, в которой все это приплыло, незнакомая, желтенькая, не было у нас такой.

Расписавшись в получении, сделал приписку, - чтобы передали немного денег. Как забавно и грустно думать, что Нина была где-то совсем рядом, может быть, проходила по улице мимо той скважины-арки, через которую видна из нашего оконца московская жизнь...

ЧТО ЕСТЬ ДЕНЬГИ? (В. ШУМИЛИН)

Володя Шумилин, московский инженер-экономист, был человеком совсем другого психологического склада. Если Игорю Розовскому мешал избыток артистичности, то Володю отличало полное ее отсутствие. Именно эти причины, на мой взгляд, и помешали обоим остаться в психиатрическом "раю".

Володя был очень милый человек. Добрый, ненавязчивый, скромный. Даже застенчивый: в минуты неловкости его круглое, чистое лицо заливалось таким малиновым румянцем, что у вас на душе становилось ласково и хорошо. Несмотря на свои 38 лет, он был очень целомудренным, чистым внутренне человеком. Вот это да, скажут, вор - и вдруг "целомудренный"!

Да. целомудренный. И никакие ярлыки не поколеблют моего мнения, основанного на личном общении. Я вообще отвергаю такие ярлыки, ибо теперь, после близкого знакомства с системой "преступления и наказания" в СССР, после своей, хоть и непродолжительной, экскурс в глубины уголовной жизни, утверждаю: уже упоминаемое мною "внутреннее убеждение советских следователей н и к о г д а н е о с н о в ы в а е т с я н а п с и х о л о г и и. А степень так называемой "вины" определяется формально и бездушно.

В общем, Володя не был злодеем. Добрый и слабый (как часто ходят об руку эти свойства нашей души!), запутавшийся в жизни человек. В нем было много детского, наивного. Этой детскостью окрашено, как вы сейчас увидите, и его "преступление".

Володя окончил финансово-экономический институт и работал начальником финансов крупного авиационного завода в Москве. Что в районе стадиона "Динамо" кажется, №7. Он был женат, однако в семейной жизни случилась трагедия: Володя полюбил другую женщину. А уйти из семьи не мог, та как был очень привязан к двум своим дочерям. Жена понимала Володины терзания, кажется, даже предлагала взять одну дочь и уйти, но та - другая - женщина не хотела такого решения, хотя тоже любила и тянула к себе Володю. У нее свой ребенок был, который почему-то его не принимал. А девочки не хотели, чтобы папа из дома уходил... В общем, запутался Володя, разрывая свое и без того не очень крепкое сердце. Стал попивать. А тут вдруг... Еще за час-два до случившегося Володя едва ли мог себе представить, что произойдет.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать