Жанр: Русская Классика » Виктор Некипелов » Институт Дураков (страница 24)


Итак, Любовь Иосифовна Табакова, мой лечащий врач, моя психиатрическая судьба... Я уже давал ее портрет. Не могу сказать, что чем-то выделялось, цеплялось за память это красивое и усталое лицо - лицо буфетчицы из какого-нибудь павильона "Русский чай". Должен сказать, что я вообще не встретил в институте Сербского среди женщин-врачей каких-то интеллектуальных, несущих на себе отсвет профессии или научного сана лиц, какие, бывает, встречаешь в научных институтах, в клиниках столичных. Были это обычные, лишь покрасивей или подурней, примелькавшиеся женщины, каких видим ежечасно в любом автобусе, магазине, метро. Щеголяли друг перед другом обновами, поскрипывали по коридору новыми сапогами на платформе, пробегали с электрочайником в обеденный перерыв... Хотя, нет, была на них все-таки одна печать, которая, может быть, и отличала их от ученых коллег в клиниках или вузах. Это - печать равнодушия и апатии. Да, какая-то неодолимая скука была написана на всех этих лицах (и на мужских тоже), и она затушевывала, стирала и ученость их, и интеллект. Вот и бегали они, создавая видимость величайшей занятости, с пухлыми папками под мышкой, и стояли, отбывая повинность ежедневного обхода, над койками своих подопечных, - совершенно безучастные к ним, и беседовали с ними, как сомнамбулы, - глядя сквозь них, в никуда...

Любовь Иосифовна всегда куда-то торопилась.

- Ну мы еще поговорим с вами!..

- С завтрашнего дня мы будем часто беседовать, часто!..

Такими "завтраками" все до одного врачи ежедневно кормили своих поднадзорных. Обещали и не исполняли. Случалось, что одна "беседа" в месяц и довольно. А чего было жизнь усложнять, ведь с уголовным делом, с бумагами, работалось проще, и к этому привыкали.

В разговорах Любовь Иосифовна была мягка, корректна. Голос грудной, негромкий, но... мягко стелят - жестко спать. Была она обидчива и злопамятна.

- Что вы меня учите! - вспыхнула однажды. - Что вы вопросы задаете? Это я должна их задавать. А вы - отвечать, как положено!

- Я психиатр с двадцатилетним стажем и знаю, что делаю! - почти крикнула еще как-то раз

Улыбка слетала с нее в эти минуты, и красота тоже. И уже не гиппократова пра-пра-правнучка сидела передо мною - обычная тюремщица с плеткою в руке.

А однажды... Я сам видел, как вывели прапорщики из "политического" бокса зека в синем халате - исхудалого, кожа да кости (может быть, голодовку держал?), с пергаментным, неживым лицом... Правда, глаза - пылали, ненавидели, кричали, и какая-то улыбка презрения была в них. Его вели в процедурную, явно на укол. А сзади бежала - с красным, искаженным от злобы лицом "мягкая", "женственная" Любовь Иосифовна.

И укрылись все в процедурной на несколько минут... Только какая-то возня доносилась оттуда. Потом так же проволокли зека к выходу, т.е. очевидно в карцер, и так же семенила за ними Табакова - распаренная, слепая.

Вы конечно же помните этот случай, Любовь Иосифовна? А что вы делали вечером в этот день? После работы, Может быть, ходили в оперу? Или смотрели балет?

И таким же был Альфред Абдулович Азаматов. Невысокий, черный, тихий, плавный. Он тоже, проходя по коридору, всегда здоровался со мною мягким полупоклоном. И смоляная татарская прядь падала в эту минуту на его скульптурное остзейское лицо. Красивое у вас лицо, Альфред Абдулович! Я представляю, каким успехом пользуетесь вы у женщин! Правда, вот некий Роман Фин говорит, что у вас лицо, я извиняюсь, палача-изувера...

А вы помните этого Романа Фина? Ну да, тот биолог из Пущинского академгородка, что написал какой-то "пасквиль" о т.н. моральном кодексе коммунизма и которого вы на основании этого, ну конечно же "бредового", сочинения признали в 1971 году психически больным и швырнули в Орловскую спецпсихбольницу?

А в 1969 году вы сделали то же самое с Владимиром Гершуни... А в 1970 с Петром Старчиком. И совсем недавно, в 1975 - с Вячеславом Игруновым... О, да вы - достойный ученик профессора Лунца, Альфред Абдулович! Интересно, а какой у вас чин в системе КГБ - МВД?

А Светлана Макаровна - тоже воплощенная женственность. Европейская, холеная красота. "Белокурая Софи" - звал ее Игорь Розовский, и зеки, когда она шла по коридору, провожали ее восторженными взглядами. Был у нее сын Максимка, души в нем не чаяла нежная мама, и рассказывала ежедневно о нем всем - сестрам, нянькам, чуть ли не зекам. Интересно, а этот Максимка знает о том, что его добрая, верная, красивая мама работает тюремщицей? И что это ее узкая, теплая, холеная рука выписала путевку на этап в дурдом наивному сироте-правдолюбцу Ване Радикову?

И такого же сироту-правдолюбца, как Ваня, отправил в 1970 году в психиатрический застенок молодой, изящный и самоуверенный "кандидат медицинских наук" Альберт Александрович Фокин... А ведь вся "вина" Михаила Кукобаки, рабочего Александровского радиозавода, состояла в том, что он... отказался участвовать в "самых демократических", "самых народных" выборах!

Это лишь одно имя, что я знаю. А сколько их еще в "послужном списке" Альберта Александровича?

Я думаю что рано или поздно, люди узнают все эти имена.

ТОСКА. СПОРЫ С ПОЛОТЕНЦЕВЫМ

Не текли - ползли, медленно и вяло, дни и часы моего второго срока. Они не были богаты внешними событиями, но внутренне, душевно - насыщены и напряжены.

Во-первых, пришла тоска. Почему-то стало чаще думаться о доме, о Нине, о ребятах, причем как о чем-то

недостижимом, потерянном безнадежно. Раньше так не было. Тут еще непонятное известие о Нининой болезни, воскресные раздумья над листками передач... Дело в том, что несколько воскресений подряд, хоть передачи и поступали, листки-описи на них заполнялись чьей-то незнакомой, каждый раз новой рукой. Наконец 24 февраля почерк Нины, но... в "титуле" листка, там, где заполняются графы "от кого"(фамилия, № паспорта и т.д.), приписано (так часто она делала, вертухаи по инерции не замечали): "Дети здоровы. Болела - острый гайморит. Возвращаюсь домой. Целую, Нина".

Проклятый эзоп! Так часто изощрялись в иносказании, что видим его там, где не следует. И я расшифровал Нинину приписку, как сообщение о том, что ее... арестовывали! "Возвращаюсь домой". Откуда? Из Москвы, конечно. Но с гайморитом в больницу обычно не кладут, тем более иногороднего - в Москве... Тогда что же с ней было? Может быть, гайморова полость... полость... иногда говорят "камера"... Ну конечно, это так! Камера, то есть тюрьма!

Все это тревожило, томило, обостряло тоску. Часто болело сердце, и я то и дело ходил пить корвалол. Появилась апатия. Я почти перестал играть в шахматы, стал мало читать. А если читал - ловил себя на том, что не вникаю в суть: гляжу в книгу, а думаю о своем. Особенно тошно стало после отъезда Игоря.

Вместе с тоской пришел и еще один непрошеный, неведомый доселе гость сомнение. Ну пусть не в самой крайней форме, не в плане пересмотра позиций и убеждений, но зацарапали какие-то острые коготки: а все ли было правильно сделано?.. как глупо и неосторожно вел себя перед арестом...вот стихи эти про нагорних и подгорних свиней написал, зачем?.. И еще: правильно ли веду себя, отказавшись от участия в следствии? Ну, сделают, как обещает Дмитриевский, 70-ю статью, от них не станет... В общем, много было передумано в те бесконечные часы.

Еще и новый мой сосед, оживший чернобородый "пророк" Полотенцев вольно или невольно вставлял персты в мои невидимые раны. Намолчавшись за долгие месяцы, он теперь говорил без умолку. Говорил именно тогда, когда мне больше всего хотелось молчать. Говорил он, правда, только со мной и Володей, оглядываясь на дверь, продолжая оставаться для всех остальных окаменелым, безумным Семеном Петровичем. Хорош безумец! Это был культурнейший, образованнейший человек, буквально давивший меня своей эрудицией, а главное, обладавший удивительной, я бы сказал магнетической силой убеждения. По образованию он был экономист, окончил институт в Киеве. Себя скромно называл "коммерсантом". Какой там коммерсант, ему бы впору государственным деятелем быть, хотя... не приведи Господь! Не сомневаюсь, что он был бы и прекрасным коммерсантом, такая голова украсила бы негоциантское ведомство любого государства.

Статья у него была такая же, как у Володи Шумилина (социалистическое государство не любит негоциантов), только размах не тот. Ну этак в 10 раз больше, причем он-то знал, что и куда приложить. И если Володина цель была уничтожить деньги, то у Семена Петровича - их растить. Работал он где-то в системе Внешторгбанка, впрочем, я могу и ошибиться, так как рассказывал он о себе неохотно. Знаю только, что после ареста он сидел во внутренней тюрьме КГГ на Лубянке, а уж туда простого смертного не посадят.

И еще знаю, что он скитался по психиатричкам чуть ли не два года, вот и в Сербского второй раз привезли...

Мы спорили с Полотенцевым часто, буквально по каждому поводу. Это было чуждое, даже враждебное мне мировоззрение, мы просто жили в разных измерениях. Не могу сказать, что это мировоззрение было оригинально и мне внове, но я никогда еще не встречался с его носителем вплотную. Раньше я знал о его существовании по книгам, главным образом по плохим советским книгам, теперь же это мировоззрение клокотало - да еще с какой вулканической силой! - на расстоянии вытянутой руки от меня.

Полотенцев исповедовал культ силы во всех ее проявлениях: сильной личности, сильной крови (да, даже так), сильной идеи, сильной власти, сильной нации, сильной расы. Во имя движения к вершине такой силы оправдывалось все. "Моя нравственность - воля", - говорил Семен Петрович.

Стоило видеть, как он это высказывал! Сам Полотенцев был, конечно, волевой, сильной личностью. В практической жизни для него много значили деньги.

- В этом мире все покупается и все продается, - заявлял он. - Все!

- Нет, не все, Семен Петрович, - возражал я. - Не все завоевывается деньгами. Так же, как и силой, - и приводил примеры великих бессребреников.

- А-а! Мало дали! - рубил на все примеры Полотенцев.

О, какой великолепный Шейлок сидел передо мной!

Идеалом сильной государственной личности Семен Петрович считал Наполеона. Его боготворил, прекрасно знал историю наполеоновской империи. Идеал государства видел в крепком, по возможности мононациональном устройстве с централизованной властью в лице сильного управителя, монарха или диктатора. В этом плане ценил Сталина, Гитлера, в современном мире Фервуда, Пиночета. Демократию для всех - отвергал



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать