Жанр: Русская Классика » Виктор Некипелов » Институт Дураков (страница 27)


В общем, я не говорю "нет" Нининой версии. Очень даже могло быть. Наверное, и было. В конце концов, институт "научно-исследовательский". А что касается моральной стороны дела, то ведь наши врачи - "классовые врачи". Тем более, в институте Сербского, где "во имя истины" (читай: в интересах государства) могли быть применены любые методы, вплоть до "растормозок", до "наседок". Да мало ли чего я еще не знаю.

Я не говорю и "да". Все это в конечном счете лишь логические построения. Хотя и вероятные.

Я говорю - "может быть". В наш век химия может творить чудеса.

НЯНЬКИ

Я уже говорил о той исключительной роли, которую играла в Институте Дураков нянька. Да, обыкновенная, рядовая, советская нянечка, няня, нянька, а попросту - санитарка, младший технический персонал. О, это был врачебный, научный, администраторский, берите выше - государственный глаз в лице простоватой, недалекой, ни за что вроде бы кроме своих простейших обязанностей (обед принести, постель заменить, полы подтереть) не отвечающей тетки.

Как правило, все институтские няньки были женщины в возрасте после 40 45 лет. Все работали в институте подолгу, некоторые свыше 20 и даже 30 лет, и в своей работе, конечно, поднаторели. Уж что-что, а отличить истинного больного от симулянта няньки - я не сомневаюсь - могли надежнее и быстрее, чем врачи.

Няньки держались за свою работу крепко, и это было понятно, т.к. здесь они получали намного больше, чем могли бы заработать в обычной больнице. Они получали надбавку за работу с психиатрическим контингентом, надбавку за риск, т.е. за работу с заключенными, в тюрьме. Видимо, у них были и какие-то воинские звания, рядовых или сержантов войск МВД, за что они также получали накидку к зарплате. Как и за выслугу лет, за стаж работы в институте. В общем, на круг выходило для няньки с 20-летним стажем, как говорила мне одна из отделенческих нянек, Олимпиада Никитична, где-то в размере 120 - 130 рублей в месяц, что по советским стандартам сумма приличная. Работай та же Олимпиада Никитична санитаркой в простой больнице, она не получала бы больше 60 - 65 рублей.

В разговоре с той же нянечкой выяснил, что поступить на работу в институт Сербского нелегко, для этого требуется безукоризненная биография, и все, поступающие впервые, проходят длительную проверку через спецчасть института.

Надзорные няньки день и ночь находились в палатах, а если и выходили днем куда-то ненадолго, то их на это время подменяла сестра. В "боксе" были две свои няньки, по одной на каждую маленькую палату.

В наших палатах чаще всего дежурили:

Тамара Павловна - высокая черноволосая женщина лет 50-ти с умным, интеллигентным лицом, чем она резко отличалась от своих товарок. Была она явно не из пролетарской семьи, выделялась культурной, этакой старомосковской речью, воспитанностью и застенчивостью. Знаю, например, что она любила классическую оперную и камерную музыку и терпеть не могла постоянно гремевшую из палатного рупора эстраду. К зекам Тамара Павловна относилась дружелюбно, мягко, почти всех звала на "вы", приносила из дома журналы и книги.

Резкой противоположностью ей была Анна Николаевна - толстенная, зычная, белобрысая тетка, служившая в институте свыше 30 лет. Она любила ходить по палате, уперев руки в бока, голос у нее был с хрипотцой, как у пропойного солдата. Эта могла и крикнуть, и матюгнуть. И в то же время к зекам подлаживалась: травимых - травила так же и высмеивала, к блатным и заводилам относилась подобострастно. Очень не любила "интеллигентиков", "очкариков", уж эта церберша была надежной опорой т.н. рабоче-крестьянской власти!

Такой же неровной, двуличной была и Олимпиада Никитична, самая молодая из всех. Была она тощая, злая, так и светилась коричневой желчью. Завидовала всем открыто: другим нянькам, врачам ("ничего не делают, а много получают!"), даже зекам - которым, например, приносили богатые передачи.

Осмотр и обсуждение передач вообще было одним из любимых занятий для нянек, даже сестер; говорили об этом вслух, не стесняясь:

- У Каменецкого опять красная рыба сегодня!

- А Некипелову снова сервилатной колбасы принесли! И где только берут!

Еще помнится из отделенческих нянек Анна Федоровна - невысокая, говорливая женщина 52-х лет. Эта любила поговорить с зеками, умела найти к ним подход, даже к самым отчаянным. Так, она искренне привязалась к Вите Яцунову, жалела его по-матерински. После выбытия Вити у нее была не менее тесная дружба с Володей Выскосковым. Ко мне она тоже относилась хорошо, доверительно, как к равному. Также и к Володе Шумилину.

И думаю сейчас: а ведь делали и добро эти неусыпные стражницы институтских палат и коридоров. Пусть крохотное, нечаянное, но ведь Добро!

ПРОГУЛКА. БОЛЕЗНЬ

1 марта состоялась наконец долгожданная прогулка. Полтора месяца взаперти, без глотка свежего воздуха, без живого контакта с ветром, небом, облаками. Полтора месяца упорной "траншейной" войны с Ландау за этот живой глоток - можно ли рассказать о чувствах, охвативших меня в столь праздничный час! Но каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что желающих пойти на прогулку раз-два и обчелся! Выскочков, я... ну еще человек пять. Это из 26! О, извечная косность уголовной натуры, тяга к покою и теплому углу. Я это и в следственной тюрьме во Владимире наблюдал: люди, особенно молодежь, не хотели выходить из вонючих, прокуренных камер, вертухаям иногда приходилось чуть ли не пинками выгонять зеков на

прогулку.

- Вот политические всегда за прогулку, всегда ее требуют, - сказал кто-то из зеков. - Хоть дождь, хоть снег.

Медсестра Анна Андреевна, нянька и вертухай-"прометей" повели нас по лестницам. Где-то в подвале, в крошечной каморке-раздевалке каждому выдали стоптанные "коцы" (башмаки) без шнурков, рваные ватники и шапки. Мне достался выщипанный рыжий треух образца 20-х годов и совершенно неприличная, мазутная телогрейка. И это - в центральном научно-исследовательском заведении, где на питание тратится, почти как в санатории, полтора рубля в день на человека!

Плевать! драные, как беспризорники времен Гражданской войны, но счастливые, мы вышли в прогулочный двор - в мартовскую капель, в воробьиную многоголосицу, в ломкую, уже почти весеннюю голубизну.

Дальше - умолкаю. Мы ходили по кругу и, как говорят в стране Гулаг, "балдели": лопотали что-то невпопад, смеялись беспричинно и - дышали, дышали!

К сожалению, прогулка эта вышла для меня боком: отвыкший организм немедленно отреагировал простудой, и на следующий день я слег с температурой. А еще через пару дней заложило лоб, скулы - пришел мой старый друг гайморит. Болезнь как-то совсем расслабила меня. Переполошилась и Любовь Иосифовна: примчалась тут же, пощупала мне лоб, назначила УВЧ. Сказала, что на 5 марта назначена комиссия, но теперь придется ее отложить.

И это сообщение не только не обрадовало, а лишь усилило тоску. Я понимал, что досрочная комиссия могла означать лишь признание меня здоровым, но... ведь Семен Петрович, мой демон-искуситель, нашептал мне в уши, что признание - это хорошо, хорошо...

Вот так и я возжаждал "психиатрического рая" и обомлел, теряя его... Медленно ползли, тянулись бесконечно эти последние дни. 4 марта простились с Володей Шумилиным. Полотенцев совсем распоясался и доводил меня до ручки, очень трудно было спасаться от этого "супермена". В палату стал забредать недавно появившийся в отделении Валентин Федулов, художник с "Мосфильма", севший за драку. Это был тихий деликатный молодой человек с красивой улыбкой и серыми "рублевскими" глазами. Рисовал он даже очень неплохо, и зеки наперебой осаждали его заказами. Еще до отъезда Володи Шумилина он сделал (по совету Семена Петровича - для будущих "предвыборных" плакатов) его портрет: в руках у Володи денежная банкнота, и он смотрит на нее, как Гамлет на череп бедного Йорика,- туманным и мудрым взором. Сделал Валентин и мой портрет. Вот он лежит сейчас передо мной - карандашный рисунок на листке ватмана, с датой 9.03.74 г. и с закорючкой авторского факсимиле... Конечно, я на нем не очень похож, художник как-то утяжелил черты, но вместе с тем - в глазах, в тревожных складках у рта - есть что-то от моей смуты и усталости тех дней.

Валентин делал и другие, в том числе и сюрреалистические рисунки. Например, по моему заказу, - "Сомнение". Этот рисунок тоже сейчас у меня: хороший, напряженный, жутковатый. На нем - согнувшийся от внутренней натуги человек, между рук которого, в пустой, черной груди, - большое, натуральное, в жилках сосудов сердце (его сердце), вокруг которого обвилась змея. Человек давит змею, пытается оторвать, но он делает это как-то нерешительно, отрывает - любя, лаская... Это ведь е г о змея, е г о сомнение. А на груди, над сердцем, - два призрачных, больших, устремившихся в Никуда глаза...

Встретив одобрение со стороны зеков, Валентин стал делать и более странные рисунки: скелеты, гробы, змеи, сосущие мозг и т.п.

- А я так вижу, - говорил он, мило улыбаясь, своей врачихе, Алле Ивановне, и та только взвизгивала от ужаса. И боюсь - верила.

Числа 10 марта, оправившись от простуды, я устроил - по просьбе Валентина и нового моего знакомого Саши Мозжечкова "литературный вечер" почитал свои стихи. Валентину это был как бы "гонорар" за рисунки. Понравилось. Некоторые стихи я выписал им на память: "Таити", "Эвкалипты в Крыму", "В прогулочном дворике".

Вот так текли последние дни в Институте Дураков. А за окнами - искрился март, бряцали сосульки, и голуби на карнизе заводили весенний кавардак. Жизнь продолжалась, томила и властно звала вперед - к новым, неведомым берегам.

ВЕРТУХАИ

При всей надежности медицинской обслуги Гулаг не мог все-таки передоверить арестантские души институтской медицине. Охрану их денно и нощно несли прапорщики; в институте их была, кажется, целая рота. Две маленьких звездочки, расположенных по оси красного погона (цвет внутренних войск) - этот, недавно введенный чин получил широкое распространение в сегодняшнем Гулаге. Не офицер, но и не рядовой, а в общем-то привилегированный плебей, кадровый служка, исполнительный и надежный наемник - вот что такое нынешний прапорщик. По сути это было то же, что до недавнего времени рядовой или сержант сверхсрочной службы, хотя звание прапорщика куда более доверительно и почетно для этой публики, к тому же явно ближе к офицерскому званию. В тюрьмах и лагерях сейчас очень многие караульные и технические должности заняты именно прапорщиками. Был набит этим воинством и институт имени Сербского.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать