Жанр: Классическая Проза » Робертсон Дэвис » Мир чудес (страница 68)


– Странно столько времени подряд отвечать на вопросы, – сказала Лизл.

– Странно и неприятно, – сказал Айзенгрим.

– Странно то, какие вопросы не были заданы и не получили ответа, – сказал я.

– Например? – спросила Лизл.

– Например: «Кто убил Боя Стонтона?» – сказал я.

III. Le Lit de Justice [209]

1

– Ты ведь знаешь – полиция Торонто не удовлетворена тем, что ты им рассказал о смерти Боя Стонтона?

– Я сказал им все, что считал нужным.

– Но ведь это было далеко не все?

– Конечно, не все. Полиция должна основываться на фактах, а не на фантазиях и предположениях. Факты же были просты. Я встретил его впервые в жизни, когда посетил тебя в твоей школе в Торонто вечером третьего ноября шестьдесят восьмого года. Мы прошли в твою комнату, где между нами состоялся разговор, который длился меньше часа. Я принял его предложение отвезти меня назад в мой отель. Мы поболтали еще какое-то время – ведь мы оба родом из Дептфорда. Потом он отъехал от подъезда отеля – и больше я его не видел.

– Да, а меньше чем три часа спустя его автомобиль нашли в воде у причала, и, когда тело извлекли из машины, во рту у него оказался камень.

– Именно так, насколько я понимаю.

– Если бы вопрос был закрыт, разве полиция все еще подозревала бы тебя?

– Не думаю.

– Это моя вина, – сказала Лизл. – Будь я благоразумнее, полиция удовлетворилась бы тем, что им рассказал Магнус. Но, понимаешь, у каждого свое актерское тщеславие, и, когда мне задали вопрос, я решила, что могу дать ответ в самую точку, а получилось, что лишь подлила масла в огонь.

Если бы кто-нибудь увидел нас в этот момент, пришло бы ему в голову, что мы говорим об убийстве? Я был (и не без оснований) убежден, что Стонтона убил Магнус. Разве не Стонтон спровоцировал многое из того, о чем мы слышали в подтексте жизни Магнуса Айзенгрима? Если бы Перси Бойд Стонтон, когда нам – ему и мне – было по десять лет, не швырнул в меня снежок, который попал не в меня, а в миссис Демпстер, что привело к преждевременному появлению на свет ее сына Пола, а ее самое лишило разума, разве я лежал бы сегодня в отеле «Савой» в одной постели с Магнусом Айзенгримом и Лизелоттой Вицлипуцли, обсуждая обстоятельства смерти Стонтона?

У нас это вошло в привычку, потому что мы были склонны все важные вопросы обсуждать в постели. Те, кто думает о постели лишь в свете сна или занятий сексом, просто не понимают, что постель – лучшее место для философских дискуссий, споров и, если нужно, для откровений. Не случайно в старину так много королей отправляли правосудие из своих постелей. И даже сегодня есть что-то восхитительно парламентарное в постельном собрании персон, имеющих общие интересы в каком-то деле.

Конечно же, кровать должна быть большой. В «Савое» в комнате Магнуса стояли две шикарные кровати, каждая из которых была достаточно просторна, чтобы вместить троих взрослых людей. (До односпальных кроватей «Савой» не опускается.) И вот после долгого дня признаний и откровений мы втроем расположились в кровати, полулежа на высоких подушках, – Лизл в середине, Магнус слева от нее, я – справа. На Магнусе был красивый халат и шарф, которым он, ложась спать, повязывал голову, потому что, как истый европеец, боялся сквозняков. Я – человек простой, приверженный пижаме. Лизл любила тонкие ночные рубашки, и с ней в постели всегда уютно, потому что она такая теплая. С годами я стал чувствителен к температуре, к тому же по какой-то причине, отстегнув свой протез, я около часа испытываю озноб, а протез я, конечно же, всегда снимал, когда мы укладывались втроем. Моя холодная культя была прижата к Лизл.

И вот мы уютно устроились втроем. Я выпил свой традиционный стакан горячего молока с ромом, Лизл – пузатую рюмку коньяка, а Магнус, всегда склонный к эксцентричности, выпил стакан теплой воды с лимонным соком, без которого, как полагал, не сможет заснуть. Со стороны мы, несомненно, могли показаться этакой очаровательной семейкой, но настроен я был вполне решительно – историк, идущий по следу и не расположенный упустить добычу. Если мне суждено заполучить признание, которое увенчает мой документ (тот документ, который позволит будущим исследователям с уверенностью писать: «Рамзи говорит…»), то это случится еще до того, как мы уснем. Если Магнус не скажет мне того, что я хочу знать, непременно выужу это у Лизл.

– Вспомни все обстоятельства, – сказала она. – Это было последнее субботнее представление наших двухнедельных гастролей в театре королевы Александры в Торонто. Раньше мы никогда не давали там «Суаре иллюзий», и успех был ошеломляющий. Но самое сильное впечатление на публику производила «Медная голова Роджера Бэкона» – предпоследний номер в программе.

А вот как это было устроено. Большая, на вид латунная, «голова» висела в воздухе посредине сцены. Опознав несколько предметов, о которых было известно только их владельцам, она давала три совета. К этим советам и нужно было готовиться самым тщательным образом. Голова обычно говорила: «Я обращаюсь к мадемуазель Такой-то, которая сидит в шестом ряду на месте тридцать два». (Мы всегда называли зрителей мадемуазель, месье и так далее, потому что в английской аудитории это придавало речи некий аристократизм.) Затем я произносила для мадемуазель Такой-то несколько слов, от которых все сразу навостряли ушки, а мадемуазель могла даже пискнуть от удивления. Конечно, мы с помощью нашего антрепренера собирали в городе всякие сплетни, а то и администратор мог подслушать в фойе что-нибудь этакое. Он не брезговал даже пошарить по сумочкам и бумажникам – очень был умный карманник, со стажем; мы ценили его за этот талант. Голосом «головы» была я, поскольку умела из минимума

информации делать далеко идущие выводы.

Мы с самого начала решили: никогда не просить публику задавать вопросы. Слишком опасно. Слишком трудно отвечать на них убедительно. Но в субботу вечером кто-то прокричал с балкона (мы знаем кто – сын Стонтона, Дэвид, который был пьян в стельку и почти спятил от горя из-за смерти отца): «Кто убил Боя Стонтона?»

Рамзи, что бы ты сделал в такой ситуации? Что, по-твоему, должна была сделать я? Ты же меня знаешь – я не из тех, кто отступает перед вызовом. И вот мне был брошен вызов. Не прошло и секунды, как на меня снизошло что-то вроде вдохновения – совсем в духе Медной головы. Совсем в духе лучших мировых шоу. Магнус всю неделю рассказывал мне о Стонтоне. Он передал мне все, о чем говорил ему Стонтон. Неужели я могла упустить такой случай? Ну, Рамзи, пошевели мозгами!

Я дала знак осветителю – теплый свет на голову, чтобы она начала сверкать, а сама заговорила в микрофон, нажимая на мистицизм и пророческие интонации. И я сказала – ты ведь помнишь, что я сказала: «Его убили те же, что и всегда, персонажи жизненной драмы: во-первых, он сам, а еще – женщина, которую он знал, женщина, которой он не знал, мужчина, исполнивший самое заветное его желание, и неизбежный пятый, хранитель его совести и хранитель камня». Ты помнишь, как прекрасно это было воспринято.

– Прекрасно?! Лизл, ты это называешь – прекрасно?

– Конечно! Публика была вне себя. Такого ажиотажа в том театре наше «Суаре» еще не вызывало. Мы все никак не могли их успокоить и завершить вечер «Видением доктора Фауста». Магнус хотел сразу же опустить занавес и закончить представление. У него ноги похолодели…

– И на это были основания, – сказал Магнус. – Я решил, что за нами тут же придут фараоны. Я никогда не чувствовал такого облегчения, как на следующее утро, когда мы сели на самолет в Копенгаген.

– А еще называешь себя шоуменом! Да ведь это был настоящий триумф!

– Может быть, триумф для тебя. А ты помнишь, что сталось со мной?

– Бедный Рамзи, тебя свалил инфаркт – прямо в театре. Верхняя правая ложа над сценой – там ты прятался. Я сквозь занавески видела, как ты рухнул, и сразу же послала кого-то о тебе позаботиться. Неужели ты будешь ворчать даже невзирая на успех «Суаре»? Да и инфаркт у тебя был не такой уж обширный, правда ведь? Просто маленькое предупреждение: лучше бы, мол, тебе впредь так не волноваться. И потом ты ведь был не один. Сын Стонтона тоже тогда сильно переживал. А жена Стонтона! Как только она об этом узнала (а узнала она – и часа не прошло), сразу забыла о своей роли скорбящей вдовы и напустилась на нас, заручившись, насколько это было в ее возможностях, поддержкой полиции, которая, к нашему счастью, не проявляла особого рвения. Да и в чем они, в конце концов, могли нас обвинить? Мы даже гаданием не занимались – вот от гадания всегда нужно держаться подальше. Но ни один триумф не обходится без небольших потерь. Смотри на вещи шире, Рамзи.

Я глотнул моего рома с молоком и задумался о всепоглощающем актерском тщеславии: Магнус – чудовище тщеславия, а этому, по его словам, он научился у сэра Джона Тресайза; Лизл по тщеславию не уступает ему ни на йоту. Для нее возможное убийство, настоящий скандал в театре, взбешенная семья и мой – мой! – инфаркт были всего лишь искрами от наковальни, на которой она выковывала свой замечательный триумф. Ну что можно поделать с такими людьми?

Ничего. Нужно просто благодарить Бога за то, что они есть. Лизл была права: нужно смотреть на вещи шире. Но будь и мне позволителен эгоизм, я бы получил ответы на интересующие меня вопросы. Тема смерти Боя Стонтона возникает в наших беседах отнюдь не в первый раз. Прежде Магнус отделывался шуточками и экивоками, а если еще и Лизл присутствовала, то она помогала ему уходить от ответа. Они оба знали: я глубоко убежден, что Магнус каким-то образом послал Стонтона на смерть, и им нравилось подпитывать мои сомнения. Лизл говорила, что мне это полезно – не получать ответа на все вопросы, – а мое жгучее желание историка собирать и записывать факты она пыталась выставить лишь как праздное любопытство.

Итак, теперь или никогда. Магнус раскрылся перед киношниками, как еще ни перед кем не раскрывался; ну то есть Лизл, видимо, знала кое-что из его прошлого, но явно лишь отрывочно. А я хотел получить мои ответы, пока его исповедальное настроение еще не прошло. Давай, Рамзи, куй железо. Пусть они презирают тебя за это – потом остынут, и все вернется на круги своя.

Один из способов получить правильные ответы – предложить несколько неправильных самому.

– Дай-ка я попробую угадать этих твоих «персонажей жизненной драмы», – начал я. – Он убил себя сам, потому что сам и съехал в своей машине с причала. Женщина, которой он не знал, – я бы сказал, что это его первая жена, которую я, как мне кажется, знал довольно неплохо, а он, безусловно, не знал о ней и половину того, что знал я. Женщина, которую он знал, это, безусловно, его вторая жена. Уж ее-то он узнал как облупленную, и если когда-нибудь человек попадал в медвежий капкан, думая, что ставит ногу на цветочную клумбу, то это был Бой Стонтон, когда женился на Денизе Хорник. Мужчина, исполнивший самое заветное его желание, – наверное, это ты, Магнус, и я думаю, ты знаешь, что у меня на уме: ты загипнотизировал беднягу Боя, сунул ему в рот этот камень и послал его на смерть. Ну, как вам это?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать